В зале для приемов я заняла трон, и мои придворные замерли в предвкушении: все ожидали, что я пожалую сейчас Роберту Дадли титул графа Лестера, и, дабы потянуть интригу, я велела Сесилу принести мне написанные на пергаменте грамоты и велела Роберту предстать передо мной. Но как только он опустился на колени перед троном, я вдруг наклонилась, выхватила из ножен на его бедре инкрустированный самоцветами кинжал и разрезала им тонкую белую бумагу грамоты. Лицо Роберта исказил ужас, когда он увидел, как я кромсаю его собственным оружием вожделенный для него документ. Мои придворные, в зависимости от чувств, испытываемых к бывшему королевскому конюшему, ликовали, усмехались и даже хохотали над баловнем судьбы, которому наконец изменила удача.
– Не бывать еще одному из рода Дадли в Палате лордов, ибо нельзя доверять тому, у кого в роду три поколения изменников, – заявила я, а затем наклонилась к Роберту и ласково потрепала его по щеке, будто утешая ребенка: – Будет тебе, Роберт, ты ведь сам говорил, что не так просто сломить дух медведя с сучковатым посохом в лапах!
Мне на ум пришли полузабытые строки из давешнего сна, и я решила, что в этом случае они будут уместны, а потому снова уселась на пышные подушки своего трона и продекламировала, обмахиваясь веером:
Мой куплет с готовностью подхватил весь двор – уроженцы Англии и иностранные гости. Мужчины стали притопывать на месте и постукивать посохами, а женщины похлопывали сложенными веерами по тыльной стороне кисти или хлопали в ладоши. Безучастным не остался никто – придворные пели во весь голос, глядя на униженного Роберта, который в конце концов не сдержался и бросился бежать из зала для приемов. Но скрыться ему не удалось – эти слова разносились по всему дворцу, их напевали слуги, передавая куплет из уст в уста по коридорам, покоям и кухням. Незамысловатая песенка преследовала его и дальше, во дворе и конюшнях, где его, должно быть, ждал верный черный скакун.
Я смотрела ему вслед и все гадала, действительно ли он сделал это? Убил свою жену из злого умысла или же руками своих нетерпеливых и безумных слуг? Я не знала правды, и мне придется смириться с тем, что я никогда ее и не узнаю. Не сомневалась я лишь в одном: ему нельзя доверять. Опасения моих подданных были небезосновательными, но, как бы то ни было, я никогда бы не вышла за него. Такая мысль не закрадывалась мне в голову, даже когда я была к нему благосклонна и многое ему позволяла. В дальнейшем всякий раз, когда я изнывала от одиночества и хотела обратиться к человеку, которому смогла бы доверить самые мрачные свои тайны, я вспоминала об Эми. Ее призрачный силуэт всегда возникал перед моим мысленным взором, напоминая о том, что нельзя отдавать слишком много, иначе предательство будет особенно нестерпимым.
Я вспоминала о нем до конца своих дней, а когда он умер, заперлась в своих покоях и расплакалась над его последним письмом. Целыми днями я сидела, съежившись на полу в углу своей опочивальни, как, должно быть, сидела здесь когда-то моя бедная безумная сестра после того, как Филипп отверг ее, а все те дети, которых она якобы вынашивала в своей утробе, оказались лишь выдумкой, порожденной пустыми надеждами.
Спустя три дня я вытерла слезы, поднялась на ноги, переоделась, надела лучшие свои жемчуга и яркий рыжий парик, скрывающий залысины на моей голове, и стала жить дальше – ради Англии. Я нужна была своему народу, я была их Глорианой, их
