– Ценой собственной свободы и, вероятно, жизни, – добавила Калиста, сомкнув ладони в замок и чуть приподняв подбородок, будто бросала мне вызов. – Ты же не думала, что после слезливого рассказа мы вдруг резко встанем на твою сторону и передумаем сдавать тебя Конгрессу? Да и с чего нам вообще тебе верить? Когда ты пыталась впарить нам историю о том, как мечтаешь найти брата, то тоже звучала убедительно. У тебя вообще был брат?
– Я единственный ребенок в семье, Кали.
– Превосходно, – прошипела она сквозь зубы.
– Что же касается Марка… я делаю это не только ради него.
Филипп приподнял брови.
– А ради кого?
Питера, Алика, Андрея… особенно Алика и Андрея. Перед глазами вновь и вновь мелькали их выцветшие от отчаяния лица после того, как судья допросил Марка и отказался снять с него обвинения. Стоя на трибунах и не спуская глаз с Крамера, они оба были… словно заживо погребенные.
– Мария делает это ради себя, – внезапно ответила за меня Мэкки. Она казалась столь же раздраженной, сколь и опустошенной, а еще в ее голосе сквозило презрение. Искреннее, сухое и беспощадное. – Крамеры, может, и убили два миллиона, но она причинила им всем не меньший вред. Ты знаешь, что сейчас сама должна стоять там рядом с Леонидом и Марком, – обратилась ко мне Мэкки, – вина пожирает тебя изнутри, но, видимо, недостаточно, раз ты до сих пор не сдалась Конгрессу добровольно. Крамеры конченые ублюдки, а ты, вдобавок ко всему, еще и трусиха, и это угнетает тебя куда больше. Вот почему ты хочешь помочь Марку. Если он умрет, а ты ничего не сделаешь, это тебя уничтожит. Это ведь так?
– Мэк, я…
– Это ведь правда?! – рявкнула Мэкки, встряхнув меня за шиворот так, что я ударилась затылком о стену. – Ты чертова трусиха, не так ли? Ты противна самой себе из-за того, что отсиживаешься здесь, пока они расплачиваются жизнью! Ты готова уродовать себя каждый день, лишь бы не выйти туда и принять удар, и смеешь просить нас покрывать себя?! Да как ты вообще смотришь на себя в зеркало?!
Боль в затылке распространялась волнами, и я неосознанно прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не взвыть от ярости. Мэкки всегда точно знала, куда ударить побольнее, и в этот раз у нее, как прежде, почти получилось. Мне хотелось плюнуть ей в лицо, кинуть правду – о том, что я пережила в Диких лесах, почему я на самом деле находилась на Тальясе и о шантаже Кристиана. Мне хотелось наорать на нее и разрыдаться одновременно – от ненависти, что переполняла меня ко всем, кто думал, что имел право судить меня, гнева, что кипел в каждой клетке тела, опустошающей усталости и бессилия. Но я не могла. Тогда бы мне пришлось рассказать о том, что нас связывало с Андреем, и о договоре с Кристианом.
– Последняя просьба, Мэк, – прошептала я вместо этого. – Помогите мне с Марком, и, клянусь, это все. После этого вы сможете сообщить все Конгрессу.
Мэкки с омерзением скривилась, отпустила меня и отвернулась, отойдя на несколько шагов.
– Тогда это уже не милосердие, – отметил Филипп. – Скорее похоже на попытку найти компромисс с совестью. И как ты собираешься спасти Марка Крамера?
Я подняла глаза. Кресло Филиппа висело в воздухе меньше чем в метре от меня, и от того, что я сидела на полу и смотрела на него снизу вверх, его взгляд казался мне куда более ожесточенным, чем обычно.
– Я уже сказала, что, если Марка приговорят к смерти, я не смогу его спасти. Все, что у меня, возможно, получится – это облегчить его боль. Но мне не справиться без… помощи, – сквозь зубы признала я. – К тому же суд еще не закончился, даже слушания не подошли к концу, вероятно, все обойдется и их приговор с Леонидом…
– Будет не смертельным, – закончила Мэкки. – И как мы должны тебе помочь, если это окажется не так?
Калиста округлила глаза от возмущения.
– Ты и вправду собираешься это делать?! Если она скажет тебе отпустить ее…
– Мне не нужно, чтобы вы меня отпускали, Калиста! – огрызнулась я. – Мне бессмысленно куда-либо бежать, я не собираюсь причинять кому-либо из вас вред и даже не прошу снять с меня наручники. В каком-то смысле это даже хорошо, что я ограничена в движениях. В лучшем случае вам вообще не придется ничего делать.
– А в худшем? – настороженно уточнил Филипп.
– А в худшем, если мои силы выйдут из-под контроля, вам нужно будет успеть это остановить, – я посмотрела на Мэкки. – В худшем случае тебе придется меня убить.
С этим, я не сомневалась, она справилась бы с легкостью.
Капсула Андрея Деванширского влетела в центр трибуны, и зал суда накрыла тишина. Андрей не говорил еще пару минут, оглядываясь вокруг и выжидая, когда внимание всего Конгресса будет обращено к нему. Он не смотрел в сторону Марка. Когда он начал свою речь, его взгляд был обращен лишь к совету Верховного суда.
