Рейнир как-то сказал мне, что умереть от пулевого ранения – одна из самых легких и безобидных смертей, которая может когда-либо настигнуть геолога. Всю жизнь нас готовили к куда более страшной гибели – от столкновения с астероидами, от климатических катаклизмов в неизведанных землях, или удушения, или обморожения в открытом космосе. Вероятность смертельного исхода для геолога составляла более шестидесяти процентов. Можно сказать, нас буквально растили умирать.
Смерть от выстрела считалась везением, если не благостью. Мне почему-то казалось, что это должно быть быстро – пять-десять секунд пуля поражает ткани, происходит внутреннее кровоизлияние, одна за другой отказывают системы органов, останавливается сердце. Просто и, главное, скоро. Нас учили, что, если повезет, из-за шока умирающий может даже не почувствовать боли. Поэтому когда Леонида Крамера приговорили к расстрелу, мне показалось это своеобразной милостью. У него даже был шанс умереть быстро и с достоинством.
Я ошибалась во всем. В его смерти, как и в любой другой, не было ничего благородного. Леонид умирал медленно. Пуля, которая должна была войти ему точно в сердце, прошла через легкое, и через пару секунд его глаза округлились от ужаса и он начал истошно задыхаться, пуская носом и ртом кровавые пузыри.
Руки Леонида были распластаны в обе стороны и намертво прикованы к широкому щиту позади. Он бился в конвульсиях и пытался кричать, пока его легкие заполнялись кровью и из груди вырывался слабый бурлящий звук. В мертвой тишине, нависшей над Бастефорской площадью, он показался слишком громким и омерзительным. Он напоминал протяжное хлюпанье, и, услышав его, Марк сильно дернулся всем телом, но так и не осмелился поднять головы, продолжая двигаться через ряды, глядя лишь под ноги перед собой и не оборачиваясь на тяжелые взгляды тысяч глаз, что провожали его к помосту. Марк хватал ртом воздух – жадно и быстро, словно его душили невидимые руки, но все еще шел.
Он подчинялся, хотя не знал, откуда исходил голос в его голове. Если бы он обернулся, то, в отличие от нескольких тысяч зрителей, мог бы меня увидеть. Но Марк едва ли замечал хоть что-то. Мне казалось, он даже не моргал, глядя перед собой так, словно шел в пустом мраке и не слышал ничего, кроме одинокого воя ветра над головой и омерзительного бульканья.
Леонид умирал около десяти минут. Он все еще был жив, когда Марк и два стражника, что сопровождали его, приблизились к центру площади. Проходя мимо первых рядов, где за другими спинами яркими вкраплениями мелькали белоснежные плащи верховных судей, они чуть замедлились. На несколько секунд Марк замер, чуть приподнял голову и прикрыл глаза, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Я не сразу заметила, что по левую сторону в первом ряду мерцали гербы Хейзеров, Адлербергов и Деванширских. Алик, Питер и Андрей стояли в самом начале, сразу за судьями. Как я и велела, Марк не обернулся в их сторону, но откуда-то он точно знал, что они там. Его дыхание оставляло в морозном воздухе белые клубы пара. Он шумно вдохнул, сделал еще один шаг и повалился на землю.
– Я не могу, – беззвучно прошептали его бескровные губы, – я не могу, я не могу, я не могу…
Марк плакал, повторяя это снова и снова, когда стражники грубо подхватили его под локти и втащили на помост. Его ноги ему уже не подчинялись, а глаза через пелену слез по-прежнему смотрели перед собой, пока он ступал по мокрой потемневшей ткани с изображением герба Крамеров, которой был устелен эшафот. Кровь Леонида насквозь пропитала одежду и стекала вниз, окрашивая очертания золотой звезды в грязно-бордовый.
Марка приволокли к соседнему щиту, что был вмонтирован в помост, и в считаные секунды, в точности как и Леонида, приковали его руки к стене. Услышав звон смыкающихся оков, Леонид чуть дернул головой в его сторону, содрогнулся всем телом и бездушно повис. Его голова упала на грудь, а выпученные от ужаса стеклянные глаза замерли, как у куклы. К моменту, как Марка приковали к щиту, он был мертв.
Я повторяла это снова и снова, когда стражники отошли и Марк впервые за долгое время чуть приподнял голову. Его глаза бешено метались по толпе.
– Мария? – еле слышно, одними губами сказал Марк.
Он увидел меня ровно в тот момент, когда я хотела оглянуться и найти в толпе Алика, Муну, Питера – всех, чьи воспоминания были способны заглушить страх и боль. Я собиралась позаимствовать их и передать в сознание Марка до того момента, как он успел бы понять, что произошло. Но он заметил меня раньше и сквозь пелену слез смотрел так, будто пытался понять, не сходит ли с ума.
