У меня перед глазами мелькнули воспоминания с последнего Дня Десяти в Диких лесах. Тогда все ожидали, что Андрей сделает предложение Софии Бренвелл, и это был первый и единственный раз на моей памяти, когда Марк напился до такой степени, что не мог стоять на ногах. Он пил, плакал, изнывал от невысказанной боли. Впервые ему было плевать на то, что о нем подумают. Он сорвал маску добродушия, словно она была грязным бинтом, под которым гноились старые раны. Тогда я не понимала, в чем дело, но сейчас осознавала, что это был один из немногих моментов, когда я видела истинного Марка – чуткого, умного, проницательного, но чудовищно одинокого.
А потом я вспомнила Андрея и его разговор с Питером и Аликом на следующий день. Когда поинтересовался у них насчет Марка, его голос сел от волнения.
– Он знает, – тихо сказала я. – Он всегда знал.
Марк меня, казалось, даже не услышал. Он больше приподнял голову, и его глаза устремились на площадь, в толпу. Он замер в то же мгновение.
Я оглянулась. Андрей вышел из рядов и быстрым шагом двигался к каменной платформе эшафота. Он остановился у ступеней – у самого края – и, подняв руку, легко провел пальцами по воздуху перед собой. В том месте тут же вспыхнули синие искры. Мне следовало догадаться раньше, что площадь и эшафот разделяло силовое поле. Андрей, очевидно, это знал и спустя несколько мгновений покорно отступил на пару шагов, достал из кармана раскладной нож и быстрым движением провел лезвием по левой ладони. Он сжал кулак, вытянул перед собой руку и вновь устремил взгляд к эшафоту.
Лицо Андрея было безжизненным, когда он смотрел на Марка, не замечая ни ледяного ветра, что разносил по площади сухую пыль и трепал его волосы, ни тепла крови, что просачивалась сквозь пальцы и, срываясь с руки, крупными каплями падала на землю. Он стоял прямо у платформы – в пяти, может, шести метрах от Марка, и даже не оглянулся, когда кто-то позади попытался его окликнуть. Я не знала, что означало его действие, но это точно было прощание. На несколько мгновений Марк перестал дышать.
Алик вышел из толпы и подошел к эшафоту через пару минут после Андрея, а следом за ним – его отец, Муна, миссис Ронан и еще несколько человек, чьих имен я либо не знала, либо не помнила. Все они повторили то, что сделал Андрей. Кровь стекала с их пальцев на холодную землю, и все они смотрели на Марка так, будто пытались одним взглядом сказать все, что когда-то не успели ранее. Питер подошел в последнюю очередь. Он встал рядом с Андреем и, грубо порезав ладонь, вытянул руку и стряхнул с нее несколько крупных капель. Между его бровями залегла складка, будто это действие стоило ему немалой внутренней борьбы, и я заметила на лице Андрея проблеск облегчения.
– Что… что они делают? – в замешательстве прошептала я. – Что это значит?
Марк смотрел на друзей так, будто его сердце обливалось кровью. Его глаза застилала пелена слез, он дышал шумно и часто, но больше не дрожал. Мне казалось, что его внутренняя боль полностью затопила сознание, но я больше не чувствовала за ней страха.
– Кровь за кровь, – сглотнув, ответил Марк. – Они ручаются своей кровью за мою. Это значит, что пока льется их кровь – в них самих и в их потомках, – моя тоже не будет забыта. Крамеров не предадут забвению. Это старый ритуал лиделиума, – охрипшим голосом тихо пояснил он, – способ выказать наивысшее уважение.
Тех, кто подошел к эшафоту вслед за Андреем, было ничтожно мало. Я насчитала всего пятнадцать человек. На фоне многотысячной толпы позади их силуэты выделялись так же ярко, как алые капли, что слетали с их ладоней и падали на светлые каменные плиты под ногами. Но их было достаточно для Марка – в качестве единственной преданной семьи, которая у него осталась.
– Все кончено, – со смиренной обреченностью в голосе тихо сказал он, – теперь все кончено…
Я не сразу поняла, что произошло. Марк чуть дернулся всем телом и широко раскрыл глаза, а в следующий момент меня затопило волной необузданной боли. Она парализовала все тело, несмотря на то что ее очаг разгорался где-то под грудью в области ребер. Перед глазами все заискрилось, а потом десятки огней объединились в одну общую ослепляющую вспышку и на какое-то время мне показалось, что меня выбросило из головы Марка в глухую пустоту.
Я не видела даже теней, а все звуки потонули в вакууме звенящей тишины. Была лишь боль, что продолжала разрываться внутри яркими вспышками и расползаться по нервным окончаниям, а еще хаос спутанных мыслей. Спустя какое-то время я услышала отдаленный крик, и только потом до меня дошло, что это был мой собственный голос. Где-то очень далеко, где мучилось в агонии мое реальное тело.
