– Нам всем станет легче, если мы признаемся.
Я качаю головой.
– Ты в самом деле считаешь, что тебе станет легче в тюрьме, Ви? – Я криво улыбаюсь. – Никаких плоек, никакого лака для ногтей, никаких мальчиков.
– Я крепче, чем кажусь, Хан, – возражает она, дернув плечом.
Наши взгляды встречаются, и я вижу ее решимость. Вижу непоколебимую гордость и упрямство ее бабушки. Вайолет сильна, это верно, но она не понимает, что сейчас речь о другом. В тюрьме она очерствеет, озлобится, станет недоверчивой. Разумеется, я обеими руками за то, чтобы преступники сидели в тюрьме. Но мы не преступники. Мы просто идиоты.
– И никаких мохито, – добавляю я, и Вайолет моргает.
Вид у нее такой, словно мои слова больше ранили ее, чем позабавили.
Мы заканчиваем дела, она садится в свою машину и надевает солнечные очки.
– Ты не вправе принимать решение в одиночку, Ханна. Я вольна поступать как сочту нужным.
С этими словами она уезжает.
Я смотрю ей вслед, сжав кулаки. В голове снова проносится мысль: для Вайолет Гэп-Маунтин – не родной дом. Она здесь посторонняя, и мне не хочется думать о том, как поведут себя остальные, если узнают, что она вот-вот проговорится.
Позднее тем же вечером я смотрю телевизор. Матильда запрыгивает на диван и лижет мне лицо. Сегодня Чудовища так и не смогли собраться и обсудить ситуацию с Люком, да и, по правде сказать, говорить особо даже не о чем. Он попался в сети следствия. Нам теперь остается только ждать.
Матильда пыхтит мне в лицо, и ее знакомое дыхание успокаивает, позволяя почувствовать себя в безопасности. Я обхватываю руками ее теплое мохнатое тело, и она с довольным рыком плюхается на меня. Солнце заходит, и ленты мягкого золотистого света струятся в комнату, подсвечивая пляшущие в воздухе пылинки. На стене в кухне тикают старые отцовские часы. Наш домик слегка поскрипывает, словно дыша вместе с горой, и все вокруг кажется спокойным и надежным. Трудно поверить, что прямо сейчас наши жизни беззвучно лопаются, будто старые звезды.
Пока я размышляю над этим, в дом входит отец и замечает нас с Матильдой, отдыхающих в гостиной. Он останавливается и смотрит так, будто не уверен в том, как со мной разговаривать.
– Привет, пап, – спокойно говорю я.
Он тут же дает волю гневу:
– Только не притворяйся, будто не знаешь, что сегодня случилось! – Он кивает на мой телефон. – Вы, ребята, умеете добывать информацию быстрее ЦРУ. Я выписал ордер на обыск у твоего приятеля Люка.
– Говорят, его арестовали?
– Пока нет. Я допросил его, забрал телефон и образцы ДНК и отпустил.
Мы смотрим друг на друга, будто игроки в покер. Я размышляю, какие карты у него на руках, а он точно так же думает о моих. Отец не выдерживает первым:
– Я тебя уже спрашивал и спрошу еще раз: известно ли тебе о пожаре что-нибудь такое, чего ты мне не рассказала? – Он поправляет ремень наплечной кобуры. – Пока что не под протокол. Расскажи мне все, и, может быть, я сумею помочь причастным. Я не хочу сажать в тюрьму твоих друзей, Ханна, но улики против Люка становятся все более убедительными, и сейчас я почти ничего не могу для него сделать.
– Против него действительно так много улик?
Отец переминается с ноги на ногу; ремень скрипит, в закатных лучах поблескивает револьвер в кобуре. Папе не мешает побриться, и лицо совсем осунулось.
– Его «пальчики» совпали с отпечатками на спичках. По мобильному мы, скорее всего, сможем отследить перемещения Люка. Если удастся доказать, что около трех часов дня седьмого июля он был у Провала, я арестую его и предъявлю обвинение в поджоге.
Господи боже.
– Пап, это же Люк! Нельзя с ним так поступить.
Отец медленно втягивает воздух, надувая щеки, и так же медленно выдыхает.
– Погибли десять человек, Букашка. Одна из жертв – женщина-пожарный, у которой остались муж и две маленькие дочки. Уничтожены десятки домов и заведений, отменены отпуска, сгорели дотла угодья национального парка. Ты понимаешь, что это значит?
– Обвинение в тяжком преступлении, – вздыхаю я.
– Верно. – Он протягивает руку и гладит Матильду. – Закон есть закон, Ханна.
Да, я уже это слышала. Но отец не знает, что Люк никогда не включает геолокацию. Эксперты не смогут отследить его путь по телефону, а спички он мог обронить в любой летний день. Для Люка новости хорошие.
Отец настороженно изучает меня.
– На пивной бутылке мы нашли второй след ДНК и отпечатки пальцев, не совпадающие с данными Люка. Мы ищем другого подозреваемого. – Папа трет глаза, и на секунду становится заметно, как он постарел и устал. – Думаю, тебе известно больше, чем ты говоришь, Ханна, и сдается мне, что ты в этом замешана. Второй набор отпечатков принадлежит тебе или кому-то из твоих друзей?
Я вскидываю руки:
– Пап, ты же знаешь, что я не люблю алкоголь. По понятным причинам.
Его лицо кривится от боли. Напоминание о матери – удар ниже пояса. Отец не виноват, что она напилась и убила человека, но мне приятно хоть о чем-то сказать честно. Папа расслабляется, но в голосе звучит прежняя сталь:
– Ты что-то скрываешь от меня, Букашка. Нутром чувствую.
