Чудовища не сдают Чудовищ – это одна из наших клятв. Но есть и другая: Чудовища не врут Чудовищам. Тайны, ложь и пожар уничтожили нашу дружбу. Я заливаюсь слезами, потому что боюсь, как бы Драммера не подстрелили в лесу. Люк уходит, сжав кулаки.
Я утираю лоб и в месте удара о камень чувствую пальцами кровь. При виде алой жидкости я едва не теряю равновесие.
– Надо идти.
– Тебя отвезти? – спрашивает Мо.
– Нет, все в порядке.
– Ничего не в порядке, Ханна.
Я не обращаю на нее внимания и поднимаюсь по тропинке к отцовскому пикапу. Вслед мне доносится голос Мо:
– Позвони, если будут новости о Драммере!
– Позвоню.
Едва я успеваю приехать домой, звонит телефон. Это отец, и он встревожен.
– Ты видела Драммера? Он у тебя?
– Нет, его здесь нет.
Он понижает голос:
– Когда я спрашивал, встречается ли Вайолет с кем-нибудь, ты сказала, что не встречается.
У меня сдавливает грудь.
– Драммер мне врал, пап. Я не знала.
По большей части это правда.
– Нам он тоже соврал, Букашка, и теперь у нас есть основания взять у него образцы ДНК. Если будет совпадение с найденным образцом, Драммер может оказаться тем, кто на нее напал. Запри двери. Не впускай его.
Я выбираюсь из отцовского кресла-качалки.
– Это какое-то безумие, пап! Если они встречались, это еще не значит, что он ее убил. – И мысленно добавляю: «Намеренно».
Отец на том конце линии протяжно вздыхает.
– Мы еще не закончили расследование, но тебе лучше подготовиться.
– Ты… А какой у него мотив?
Я осекаюсь, едва эти слова слетают с губ, потому что мотив мне известен: Вайолет собиралась нас выдать.
– Драммер был на фотографии Мо у Провала, а она солгала нам, что не была на озере седьмого числа, поэтому Драммер становится еще одним подозреваемым в деле о поджоге, – отвечает отец. – Агенты ФБР полагают, что эти два дела как-то связаны, вот почему не было требований о выкупе.
Хреново. Агенты рисуют черточки, изучают улики, соединяют точки. Но известно ли им о последнем сообщении Вайолет, которое выдает нас с головой? Вряд ли. Пока нет.
– Послушай, – говорит папа устало. – Я позвонил, потому что специальные агенты хотят поговорить с Драммером, чтобы исключить его из списка подозреваемых. Ты знаешь, где он?
Исключить? Мы оба понимаем, что это чушь собачья. Следователь никогда не хочет никого исключить. Нет, ФБР жаждет поймать ублюдка, который напал на Вайолет, и Драммер угодил в поле зрения. И никакие мои слова этого не изменят.
Сердце начинает учащенно биться.
– Н-нет, не знаю. Но он бы никогда Вайолет и пальцем не тронул.
Я вижу перед собой хнычущего Драммера, который признается, что он ударил Вайолет – «слегка» – и пролил ее кровь, но не могу ничего говорить, пока не пойму, какова моя роль во всем этом. Если я была свидетелем убийства или нападения, мне тоже грозит опасность, а если я даже не пыталась помешать Драммеру, то буду считаться сообщницей. Сейчас мне больше чем когда-либо нужно знать, что произошло там, на чердаке.
– Мне пора, – говорит отец. – Позвони, если Драммер объявится. – И вешает трубку.
Я залезаю в отцовский пикап и несколько часов катаюсь по Гэп-Маунтин, разыскивая Драммера, как иногда люди разыскивают пропавших собак. Вернувшись домой, открываю банку колы и задумчиво выпиваю ее, сидя на крыльце. Я верю, что Драммер говорит правду и не знает, что случилось с Вайолет после того, как они подрались. Совершить ошибку и сбежать – это как раз в его духе. И как раз в моем духе – броситься его защищать.
– О нет… – В животе бурлит, и я склоняюсь вперед, извергая газировку из желудка прямо на лужайку.
А если я видела, как Драммер убил ее, и сама перенесла ее тело?
– Только не это… – шепчу я себе. – Нет-нет-нет…
Все еще дрожа, я смотрю на пустое место на дорожке, где обычно стоял мой джип. Чтобы сработала гипнотерапия, может потребоваться время, а ответы мне нужны прямо сейчас. Я вытираю губы, хватаю телефон и набираю отца.
– Я готова увидеть свою машину, – скороговоркой произношу я.
– Ханна, я занят.
Я качаю головой:
– Психолог советовала посмотреть на джип. Она говорит, это способно помочь вернуть память. Ну пожалуйста. Где он?
Папа соглашается, но настаивает на том, чтобы поехать вместе со мной. Двадцать минут спустя он входит на кухню.
– У меня мало времени.
– Ничего страшного.
– Вот, – говорит он и протягивает мне небольшую кедровую шкатулку. – Ветеринар завез сегодня утром в участок. Это прах Матильды.
Я покачиваюсь на пятках, и мы оба начинаем плакать.
– Спасибо, – шепчу я. – Куда ее поставить?
– Думаю, на каминную полку.
Раньше собак хоронили на участке, но Матильда погибла, защищая меня, поэтому, наверное, стоит оставить ее в доме.
– Хорошо.
Я открываю шкатулку и вижу то, что осталось от любимой собаки: полиэтиленовый пакет, наполненный серым пеплом. Я закрываю крышку, целую шкатулку и аккуратно ставлю на деревянную полку. Потом надеваю туфли, беру сумочку, и мы садимся в отцовский пикап.
