Два дня спустя я все еще в маниакальном состоянии из-за ожерелья, потому что оно подтверждает мою прежнюю версию: я была свидетелем убийства Вайолет, а потом скрыла ее тело, чтобы защитить Драммера от ареста. То ли я действительно хороший друг, то ли капитально облажавшийся друг, и меня сбивает с толку, что я никак не могу выбрать правильный вариант. Неужели и кровь на заднем сиденье принадлежит Вайолет? Господи. Я устало тру глаза. Понятно, что нужно сдать ожерелье полиции, но я не могу, пока не буду точно знать, что Драммер сделал с Ви.
Сегодня отец опять работает допоздна, поэтому я сижу на диване и верчу в руках платиновое ожерелье Вайолет. Слезы подступают всякий раз, когда я касаюсь гравировки «В» и вспоминаю хорошие слова, начинающиеся с этой буквы: «веселье», «великодушие», «восхищение». И не столь приятные слова: «вероломство», «вина» и «вранье». Я храню ожерелье в верхнем ящике, но нужно найти для него тайник получше.
Оглядев общую комнату, замечаю шкатулку с прахом Матильды. Никто не станет там искать, поэтому я открываю шкатулку и прячу ожерелье внутри, соединяя свою собаку и одну из ближайших своих подруг, поскольку люблю их обеих. Теперь они будут рядом. Меня колотит от холода и страха. Прятать тут ожерелье – все равно что хоронить саму Вайолет. Понимаю, что это неправильно. Понимаю, что скрываю улику. Но все равно не останавливаюсь, а потом плотно закрываю шкатулку и бегу обратно на диван. Сердце скачет так, будто я только что пробежала целую милю.
Готово. В нужный момент я всегда могу достать ожерелье.
Наливаю себе чашку горячего кофе и сажусь смотреть телевизор, потому что жду новостей по делу об исчезновении Вайолет. Не знаю, нашли ли Драммера. Его нет уже два дня!
Ведущая новостей начинает передачу с последних известий:
– Сегодня калифорнийская автоматизированная система анализа отпечатков пальцев определила, кому принадлежат отпечатки, обнаруженные на окне чердака Вайолет Сандовал.
Я наклоняюсь вперед, облизывая губы. Вот оно! Сейчас назовут имя Драммера.
– Отпечатки пальцев совпали с данными Лукаса О’Мэлли, близкого друга пропавшей девушки. Соответствующее заявление сделала сегодня во второй половине дня специальная следственная группа во главе с шерифом Робертом Уорнером.
Сердце замирает. Люк?
На экране появляется отрывок из интервью с моим отцом, который говорит об уликах. Я прибавляю громкость.
– Сегодня мы допросили Лукаса О’Мэлли в качестве лица, представляющего интерес для следствия по делу об исчезновении Вайолет Сандовал. После допроса его опустили. Нами получен ордер на обыск его дома. Я также могу подтвердить личность второго подозреваемого. Это Натаниэль Драммер, пока остающийся на свободе. Мы полагаем, что образец спермы, найденный на чердаке, принадлежит одному из этих двоих. Если вам известно местонахождение Натаниэля, просим позвонить по указанному телефону.
На экране вместе с номером – фотография Драммера во всей красе.
После заявления моего отца журналисты берут интервью у юриста, и та объясняет, почему по делу Вайолет никого не арестовали.
– Все очень просто, – говорит она. – Раз нет тела, нет и жертвы. Невозможно доказать, что было совершено убийство.
Я убавляю громкость, хватаюсь за голову и начинаю раскачиваться вперед и назад. Люк совсем не вписывается в мою версию. Чего я еще не помню из событий той ночи? Драммер признался, что был там и что избил Вайолет до крови, а я знаю, что в итоге она оказалась в моей машине. А если Драммер ее не убивал? Может, это сделал Люк? Но если так, то каким боком там замешана я? Ответов у меня нет.
Я звоню Люку домой, и трубку берет его младший брат:
– Алло?
На заднем фоне бормочет телевизор, а где-то за стенкой их вагончика орет младенец.
– Привет, Эйден. Люк дома? Это Ханна.
– Привет, Ханна.
Этим летом на параде в честь Четвертого июля я позволила Эйдену проехать со мной в полицейской машине и с тех пор стала его любимицей.
– Сейчас. Люк! К телефону!
На заднем плане сквозь треск слышится голос Люка:
– Какого хрена, Эйден? Я же говорил: меня нет дома.
– Но это Ханна.
Люк вздыхает, и я слышу в трубке его злой голос:
– Звонишь, потому что вспомнила?
– Вспомнила что?
– Вот же хрень, – выдыхает он.
– Вспомнила что, Люк? Зачем ты вломился на чердак? Тебя арестовали?
– Пока нет. Слушай, я скажу это только один раз: когда вспомнишь, что видела, не говори никому. Поняла? Никому!
– Что я видела? – От огорчения мне хочется кричать.
– Вспомнишь – поймешь.
– Люк, пожалуйста! Я в самом деле ничего не понимаю. Я могу вообще никогда не вспомнить. Почему ты не хочешь сказать мне?
Люк успокаивается, и его тон полностью меняется.
– Нас могут подслушивать.
Его слова застают меня врасплох.
– В каком смысле?
– В том смысле, что чертовы фэбээровцы могли получить ордер на прослушивание моего телефона. Они собирают улики, Ханна. Мне пора. Больше мне не звони. Вообще никогда. – Он со стуком кладет трубку.
