Проректор понятия не имел, куда попал. Он вышел на улицу, ничего не узнав ни о Греммо, ни о Зиновии Павловиче; соседи пациента не представляли, где их искать. Дальше он ничего не помнил, его огрели по затылку. Он очнулся здесь, в беспомощном состоянии, с неприглядными видами на будущее. В чем он провинился, Емонов не понимал, и это служило слабым утешением, внушало осторожную надежду. Зимородов был в опасности, сомнений в этом у проректора не осталось; ему же просто не повезло очутиться рядом. Даже бандиты не убивают просто так. Скоро все разъяснится. Когда к нему явятся, он не откроет глаз, заранее повиснет зажмуренным - пусть видят, что он расположен к сотрудничеству, не хочет ничего ни видеть, ни слышать, ни вообще знать. Он не свидетель, он просто никто.
Захрипела невидимая дверь.
Слева наметилось подобие сумерек, и Емонов поспешил выполнить свое намерение. Он закрыл глаза, чтобы вошедший не опасался быть впоследствии узнанным. Потом, когда тот уселся напротив, проректор ненадолго приподнял веки, но темнота успела восстановиться. Собеседника не было видно, и лишь сигарета его разгоралась адским углем. Неизвестный на что-то сел, огонек плавал на уровне проректорского пупа. Емонов просительно взмыкнул, интонацией обещая полную покорность. Что-то скрипнуло, нетерпеливые пальцы вцепились ему в щеку, нащупывая край ленты. Царапая кожу, нашли, поддели, рванули; проректору показалось, что губы его остались на клейкой поверхности.
- Я ничего не знаю, - сказал он быстро. - Вы смело можете меня отпустить.
Темнота хмыкнула - не то с издевкой, не то с сочувственным недоверием.
Емонов быстро продолжил:
- Я не имею отношения ни к чему такому. Я доктор, занимаюсь наукой, работаю в институте, в полиции никого не знаю, никогда ни во что не ввязывался, просто искал нашего сотрудника... - Он тараторил, спеша окутать тюремщика облаком слов. - Клянусь, я ничего не видел... обещаю, что и не буду... Убедительно прошу меня отпустить, это ужасная ошибка, вопиющее недоразумение.
Темнота вздохнула.
Уголек вспыхнул, рассыпавшись деликатнейшим треском.
- Может быть, вам нужен выкуп? - догадался проректор. - Поверьте - никто не даст за меня ни гроша. Я одинок. Сбережения у меня самые скромные, но я готов выделить...
- Хы, - подал голос мрак.
Емонов ощутил, что краснеет - ненадолго; в следующую секунду его бросило в холодный пот.
- Конечно, я располагаю средствами, моя должность не из последних, и у нас допускается частная практика, но институт все равно на бюджете, поймите, организация не возьмется меня выкупать... она морально не готова... но все, что нажито лично мной, я счастлив незамедлительно предоставить...
Сигарета впилась ему в щеку. Проректор вытаращил глаза, глотнул воздуха для скорого вопля, но увесистая ладонь опередила его. Венерин бугор, вонявший чем-то похожим на мускус, заткнул ему рот.
- Тшшш, - прошипело дыхание.
Вокруг плавал дым, у Емонова слезились глаза. Возможно, дело было не в дыме.
- Что ты здесь делал? - шепнула тьма.
Ладонь отодвинулась.
- Я же сказал...
- Попробуй еще раз. Только не повторяйся.
- Как же иначе? Я разыскивал Зиновия Павловича...
Проректору не дали договорить: вернулась лента, а с нею - израненные губы. Емонов неистово затрубил, мечтая о хоботе, и мигом позже сигарета прижалась к его глазному яблоку. Чужая ладонь превратилась в горсть, которая сграбастала кожу на лбу и прижала голову к стенке. Проректору было больно, но сотрясался он, в основном, от общего горя.
Эфир всколыхнулся:
- Я пока не тронул зрачок. Больно, но видно. Уловил намек?
- Да, - проректор заплакал.
- И слезы есть. Везет тебе! Итак, я внимательно слушаю.
Емонов прерывисто втянул в себя воздух. Далее он выпалил единым блоком без пауз:
- Я увидел Зиновия Павловича с разбитой головой, а потом трубу, но в травме никого не было, и я решил, что надо поговорить с его последним пациентом...
Тьма перебила его:
- Почему ты так решил?
- Я не знаю! - Емонов, как ни крепился, дал петуха.
Воздух сгустился в затрещину. Голова проректора дернулась. Импровизированный пластырь вернулся на место, крик умер. Уголек сигареты отправился в странствие: курильщик ходил по кругу - вразвалочку, неторопливо, как если бы пританцовывал под переборы басовых струн и разбитной перезвон тарелок. Его кружение выглядело сплошным ритмом-энд-блюзом. Шаркнула крыса - коротко. Очевидно, она уселась посмотреть.
Искра ушла по дуге, невидимка бросил окурок.
Тут же он закурил снова. Повернулся спиной, и огонь зажигалки на миг выхватил сгорбленный силуэт.
Ничего не боится, мелькнула у Емонова мысль. Разбрасывает окурки. Меня никто не найдет. А может быть, это обнадеживающий знак - его отпустят?
- Как же тебя разговорить? - Голос был полон мучительной озабоченности. - А, пусть. Посмотрим, есть ли у тебя яйца.