В том-то и беда, что ночь ясная, и вокруг нее, в прошлое и будущее, – череда таких же ясных ночей. Сейчас бы тот ливень, что обрушился под Малоярославцем… Тогда они подкрались к мусью, словно небо их извергло вместе со струями дождя, громом и молнией! Показалось даже, что фортуна уже повернулась к русским лицом, однако это лишь показалось. Потом они отходили до самой Москвы, и тоскливое предчувствие поражения смотрело им в лицо с небес очами солнечными, лунными, звездными…
Нет. Не думать о неудаче! Думать о победе и как ее взять, эту победу.
Темная вода ниже краев рва лежала неподвижно. Василий осторожно пошел по берегу, ведя взором по краю стены, пытаясь отыскать место, где она окажется пониже, а берег – повыше. Он дошел почти до обрыва, за которым сразу начинались джунгли, когда увидел заметный спуск.
Кивнул удовлетворенно: это было то, что он искал! Цепи должно хватить.
Эту цепь не иначе оставили в арсенале Мертвого города добрые боги, благосклонные к бе-зумцам, даже пришлым из России. Она выдержит его тяжесть – роскошная, легкая, великолепная цепь, выкованная, чудилось, из единого куска металла, потому что скрепленья звеньев на ней были почти неразличимы. Хорошо, если и неразмыкаемы… Хорошо, если она не устала от веса тех многих мужчин, тяжесть которых выдерживала раз за разом, когда они, раскрутив ее, бросали прикованную к ней когтистую лапу на крепостную стену, а потом лезли, упираясь ногами и перехватывая руками, держа в зубах кривой нож, оперив кисть хищным пятипалым вагхнаком, в любой миг готовые метнуть лезвие чакры!..
Стал под пальму, прижался к стволу. Сложил цепь у ног бухтой, как лодочную веревку. Грохот, конечно, стоял… или ему казалось? Ну, теперь уж отступать некуда. Раскрутил конец, утяжеленный когтями, – бросил цепь сильно вперед и вверх.
Когти страшно, чудовищно, будто железная лапа ракшаса, вытянутая из ночи, просвистели, процарапали тьму и с глухим, скрежещущим ударом зацепились за край стены.
«Сейчас набегут!» – подумал Василий с замиранием сердца. Однако в крепости по-прежнему царила тишина.
«Напились все, что ли? – усмехнулся мрачно. – Ну я вас опохмелю!»
Цепи только-только хватило, чтобы захлестнуть ее вокруг ствола пальмы. Сноровисто действуя топором-табаром, Василий забил секиру с двойным лезвием в ствол: теперь цепь не сползет, не ослабеет даже под той мощной тяжестью, которую ей предстоит выдержать.
Василий защелкнул пояс с огромной пряжкой и гибкой стальной петлей – вроде держится, нигде не скрипит, слабины не дает. Подошел к краю обрыва и, перекрестившись, с тихим шепотом:
– Господи, спаси и сохрани! – шагнул во тьму, мелко и быстро перебирая в воздухе ногами, а руками перехватывая цепь.
На спине у него столько всего было навьючено, что нечего было и пытаться закинуть ноги на цепь и перебираться на всех четырех конечностях. Надо надеяться, что там, за зубцами стены не навострены стрелы: мишень он сейчас – лучше не надо, и, если в него выпустит хотя бы по две-три стрелы каждый лучник, к утру Василий сделается похожим на огромного ежа, висящего над пропастью. Или сердитого дикобраза. Мертвого, но сердитого…
Он нарочно старался занимать себя мыслями о всякой ерунде, чтобы не думать о Вареньке, зная, что ее имя будет как прикосновение раскаленного лезвия к открытой ране, однако воспоминания, как известно, не повинуются человеку, а владеют им.
«Как это она говорила? – проползло коварное воспоминание. – Светас – свет, дева – богиня…»
От неосторожного рывка его несколько раз повернуло, и луна, как раз в это мгновение выглянувшая из-за гребня джунглей, насмешливо и торжествующе взглянула ему прямо в лицо.
О, луна знала, что сразу победит… она и победила сразу! Человек медленно разжал руки и, если бы не металлическая петля, защелкнутая вокруг его пояса, рухнул бы в ров, откуда уже с готовностью высунулась длинная, маслянисто блеснувшая морда. Приоткрылся глаз, жадно разинулась пасть… щелкнули зубы, схватив только бессонную глупую мошку, еще дальше выставилась из воды голова, зубы, чудилось, удлинились в два раза… разочарованно клацнули: добыча слишком высоко!
Крокодил нырнул, чтобы охладить свою алчность, и снова высунулся из воды, готовый к долгому, терпеливому ожиданию.
Василий висел, запрокинув голову, глядя в лунное, серебряное, опаловое око. Едва слышный металлический звон достигал его слуха – размеренный, мелодичный, холодный звон.
…Да, туземцы и не пытались скрыть свой трепет, едва удерживались, чтобы не пуститься наутек, зажав покрепче уши, лишь бы спастись от водопада звуков. А он без труда догадался, что пела не какая-то неведомая сила, а сам бамбук. В его коленцах играл ветер, превращая эти заросли в десятки тысяч свирелей. Нервы натянуты как струны и словно бы вибрируют в лад этой нечеловеческой музыке. И луна глядит ему в глаза.
Она испускала целые потоки света, осыпала серебром все вокруг. И это не луна смотрела ему в глаза… это была богиня… нет, женщина, похожая на белый призрачный цветок.
