И это его хвастовство силою и ловкостью своих пальцев, эти намеки, мол, и без когтистого вагхнака можно одолеть неприятеля – одним движением руки… Наверняка магараджа Такура мог бы помериться проворством и навыком с любым из своих погонщиков-тхагов. Небось, когда черная Кали вопиет: «Я голодна!» – он тоже иногда поставляет ей жертв своими крошечными, пухлыми, почти детскими железными пальцами! Именно Варя была ему нужна – именно ее смерть. Смерть других европейцев – тоже, но они должны были сделаться всего лишь очередными жертвами священного платка-румаля, в то время как Варя…
И во всем виноват он, Василий. Если бы он не оттолкнул ее от себя в ночном саду (после того, как ошалело, самозабвенно набросился с поцелуями!), если бы не оскорбил, она не затеяла бы утром ссору с магараджей. Варя во что бы то ни стало хотела снять с себя отвратительное обвинение, обе-лить себя в глазах Василия – вот и забыла об опасности. Оскорбляя магараджу, она оскорбляла Кали, которой тот верно служил, – и кара не замедлила настигнуть ее.
Василий нахмурился…
Нет, что-то тут не так. Ведь приключение со змеино-голубой розою произошло еще до этой вспышки, до ссоры Вари с магараджей! Впрочем, откуда Василию знать, как складывались их отношения прежде! Может быть, этот хитрец всего лишь лицемерно притворялся другом европейской девушки, привечая ее в своем дворце со всей изысканностью восточного гостеприимства и в то же время готовя для нее казни одна другой ужаснее. Сначала змеиный яд, потом Башня Молчания – какая теперь неведомая, страшная смерть уготована ей, исчезнувшей бесследно?!
Но почему Нараян не трогается с места, не летит спасать ту, которую однажды вгорячах назвал Чандрой, что на санскрите значит Лучезарная?
Ответ может быть один: Нараян знает, где она находится, знает, куда запрятал ее магараджа на сей раз, однако или смерть Чандре не грозит, или Нараяна больше не заботит ее судьба!
Но это невозможно! Этого не может быть! Ведь это – Варя, Варенька, ее жизнь, ее смерть, а значит, жизнь или смерть Василия!
Сцепив пальцы до боли, упираясь головой в колени так, что ломило лоб, Василий пытался направить свою трепещущую, едва уловимую мысль, – пытался направить ее, как лучник стрелу, по следу мыслей Нараяна, однако в зеленой тени джунглей исчезали одна за другой его стрелы или падали в траву посреди поляны. Недолет, перелет… и снова мимо, мимо!
Василий исподтишка взглянул на индуса, но Нараян, казалось, всецело был занят самочувствием Угры-Бушуева, который чуть слышно бормотал:
– Лихо не лежит тихо – либо катится, либо валится, либо по плечам рассыпается. Ох, охохошеньки! Ну ты посмотри: ни дохнуть, ни глотнуть, ни стать, ни сесть – отовсюду достает!..
Реджинальд стоял рядом, силясь принять самый невозмутимый вид, но его бульдожий подбородок мелко подрагивал – не то от сочувствия, не то от растерянности. «А может быть, это он?» – насторожился Василий, но тотчас устыдился того, сколь далеко завела его безысходность. Реджинальд, с которым они стояли спина к спине в Сен-Жюле, с которым когда-то чуть не поубивали друг друга насмерть… да нет, чепуха. Быть не может. Реджинальд чист сердцем, не способен на хитрость и коварство – а поэтому так слаб перед чужим коварством, доверчив. Впервые он смотрел на индуса без высокомерного презрения, а как бы с на-деждой.
«А, чтоб тебе пусто было! – едва не вскрикнул Василий. – На кого ты надеешься? На этого фокусника?! Он всех нас обвел вокруг пальца… А зачем? Вот именно – зачем?!»
Он оглянулся. Солнце поднялось чуть ли не в зенит, и за колоннадой храма три факира уже заняли свои привычные места. Василием вдруг овладела такая ярость, что он едва сдержался, чтобы не броситься и не прикончить этих старых голых дураков.
Вот, Реджинальд, попытайся понять, зачем индусам нужно такое умерщвление плоти, какое и не снилось самым самоотверженным из христианских миссионеров! Гений Востока любит только крайности: исполинское, неограниченное, бесконечное! Европеец всегда имеет в виду цель для своих усилий. Он стремится к полезному, он останавливается в самоистязании, когда победа духа будет достигнута. А для факиров умерщвление плоти становится настоящей страстью, и, подобно всякой другой страсти, оно может обойтись без цели, без предмета, оно делается родом помешательства, неистового, свирепого – и тем самым недоступного западному здравому смыслу!
А если так… если так, надо перестать ломать себе голову над тем, что, зачем и почему делали магараджа и Нараян. Особенно Нараян! Он, конечно, при своей почти дьявольской проницательности понимает, что Василий недолго будет сидеть вялым кулем, сокрушаясь о Чандре… «Черт побери! Кто дал ему право так называть мою жену!» – едва не взвился Василий, но невероятным усилием воли заставил себя остаться на месте. Ничего, еще не-много…
