Целители выходили оттуда обессилевшими: и послушники, и наставники. Видно становилось: из последних сил бились за Фебра, пытались вырвать у смерти.
Нельзя им мешать...
Она слышала, как Ерсей - старший Ихторов выуч - сказал одному из ребят в трапезной:
- Ежели ночь переживет - чудом будет. Раны почернели. Как бы не обернулся. Хранители ему помоги. Донатос в лекарской ночует нынче, чтоб упредить, случись неладное. Крефф сказал, мол, доживет до утра, может, в жилу пойдет. А нет, так с восходом придётся упокоить.
Клёна собирала со стола миски. Она держалась спокойно, удивляясь сама себе. Даже руки не дрожали, только сделались холодны, да в ушах на миг зашумело. Но потом немочь отступила. И лишь к вечеру вернулась головной болью - неумолимой, тягучей, тошной. Обычно Клёна ходила к Ихтору, чтобы помог, унял муку Даром. Но нынче и помыслить о том казалось кощунством. Есть у лекарей дела поважнее её головы. Дай, Хранители, не впусте труды будут.
Клёна лишь единожды молилась Хранителям - духам пращуров - тогда, когда пережидала ночь на старой сосне. Её жаркая путаная мольба была услышана, хотя девушка не принесла прародителям ни единого дара. Потом, уже в Старграде, она сожгла на маленьком костерке прядь волос, а ещё, чтобы порадовались светлые души, бросила горсть пшеницы и вылила на угли чарку хмельного меда. Иного угощения и благодарности у неё - лишившейся всего, кроме жизни - не было.
Нынче же она собиралась впервые осознанно воззвать к небесным покровителям, испросить благословения и помощи. Не для себя. Для человека, который в лекарской Цитадели сгорал в жару и едва дышал.
Однако снова у Клёны не нашлось ничего, что можно было принести в жертву. Хранители - изначальники рода, чьих имен уже не помнили потомки - светлые души, вознесшиеся много-много веков назад, не заслуживали пустых просьб. То не суетное поминание в беседе или скорби, то просьба о помощи. Истинная молитва. Которую в далёкие светлые выси донесет дым огня.
Чем чище просьба, чем ценнее жертва, тем больше надежда, что мольба будет услышана. Обычно резали телёнка и кропили кровью костер и стены дома, а на жертвенное мясо приглашали всех соседей.
У Клёны не было ни телёнка, ни даже курицы. Ничего не было ценного, кроме серебряной куны. Но серебро не горит, какой толк его жечь? А всё остальное, что было вокруг - ей не принадлежало.
Она бесцельно ходила по покойчику. Думала отрезать и сжечь косу, но что ценного в волосах? Прядь сжигают для того лишь, чтобы пращуры распознали среди молящихся своё чадо. А чем отблагодарить их? Как объяснить, что молишь не о безделице, но о самом важном, о чём просят лишь однажды и больше не беспокоят светлый покой до смертного часа?
В этот миг Клёна поняла, что до онемения в пальцах стискивает края старой шали, которую накинула на плечи, пытаясь согреться от тоски и беспомощности.
Материна памятка.
Мама не была Хранительницей. Умерла она недавно и силы благодатной, какую обретают давно вознесшиеся души, ещё не обрела. Но те далекие пра-пра-пра... они должны знать - нет у Клёны ничего более ценного. Нечем ей больше пожертвовать.
Девушка взяла со стола нож и отрывистыми движениями принялась кромсать шаль на лоскуты, иногда попадая по пальцам, но не чувствуя боли. Шерсть горит хорошо.
Огонь в очаге занялся быстро и радостно, и Клёне хотелось видеть в этом доброе предзнаменование. Она взяла в горсть обрывки расползшегося полотнища, прижала их к лицу, в последний раз вдыхая запах...
- Хранители пресветлые, - прошептала девушка, бросая в весёлое пламя первый лоскут. - О защите и помощи прошу вас. Не мне. Мне ничего не надо. Если можно, то пусть от меня уйдет, но другому прибудет. Пусть я останусь больна и слаба, но он войдёт в силу. Дайте ему мужества и терпения. Воли дайте. Счастья дайте. Без меня, с любой другой. Только оставьте живым...
Шерсть сгорала с шипением, нити сворачивались и чернели, дым уносил молитву в тёмное весеннее небо. Клёна шептала и шептала. Лихорадочно и бесслёзно. Причитаньями горю не поможешь. Это она уже успела понять.
- Хранители пресветлые, в тёмной ночи среди боли и страдания ниспошлите на него свой свет и покой, принесите исцеление, вдохните силы всё вынести и ни о чем не жалеть...
Она шептала, а обрывки старой шали горели и корчились в пламени. Клёна сидела у очага до утра. Ворошила угли, бросала огню тонкие прядки волос. Очнулась только с восходом солнца.
Страшно было идти к старой башне, которая мрачной глыбой возносилась в низкое пасмурное небо. Страшно было спрашивать... Вдруг, всё впусте: надежды, жертвы, мольбы? Вдруг, никто её не слушал или даже не услышал? Что такое старая ношеная шаль?
И всё-таки чудо случилось. Фебр пережил эту ночь.
* * *
