- Я не признал, - ответил ратоборец и похлопал ладонью по лавке, приглашая обережницу сесть.
Та опустилась рядом с ним, устало прижалась затылком к острому плечу и прикрыла глаза. На душе было пусто-пусто...
- Как ты? - спросил он.
Она ответила:
- Хорошо. А ты?
- Что со мной станется? - улыбнулся Фебр и сказал тихо: - У тебя глаза мёртвые...
Лесана хмыкнула:
- Зато на душе спокойно.
Некоторое время они молчали. Девушка не знала, что говорить, что спрашивать. Да и нужно ли?
- Хорошо, что ты не сгибла, - сказал обережник и добавил: - Я боялся. Всё-таки девка.
Она неопределенно повела плечом, мол, нашел, чего бояться.
- Лесана, - тихо позвал он.
- Что?
- Мне до сих пор жаль, что тогда... - Фебр не стал договаривать.
Собеседница и так поняла и ответила:
- Мне тоже.
Хранители, кто же знал, что будет так тяжко обоим! Он жив. И она тоже жива. Но тайная нить, которая, как казалось Лесане, все эти годы тянулась меж ними от сердца к сердцу, оборвалась. Как она не почувствовала? Ведь эта нить оборвалась тогда, когда выученица Клесха смотрела из окна Северной башни в спину уезжающему из крепости вершнику.
Мужчины - не глупые девки. Они умеют смиряться с неизбежностью. Они не носят в сердце из года в год воспоминания о прошедшем, не голубят их, не лелеют - вырывают с кровью и прижигают забвением, чтобы не болело, не дёргало. Ибо возврата нет. И не будет. Никогда.
Он понимал это, когда пришёл в её покойчик проститься. Понимал, что всё закончилось. Навсегда. И ничего больше не будет между ними, кроме общей памяти. Только она, дуреха, ещё на что-то надеялась в силу своей бабской глупости. А если вдуматься, что ему было хранить в душе? Несколько весенних седмиц, когда сердца замирали от счастья, а тела горели от жажды?
Что он о ней знал, кроме того, что она приехала в Цитадель несговоренной невестой с нежным телом и длинными косами?
Что она знала о нём, кроме того, что он стал послушником крепости на несколько лет раньше?
Хранители, да любила ли она его?
Страшно было осознавать это. Но боль сомнений раздирала душу. Любила ли Лесана когда-нибудь Фебра или ей лишь нравилось согреваться от его огня, видеть своё отражение в его глазах? Весна, весна... Тогда ещё весны имели смысл. Кровь гуляла по жилам, будоражила. И хотелось забыться, хоть на оборот сбежать от каменного холода Цитадели. Спрятаться в кольце тёплых рук - сильных и надёжных - чувствовать не боль, но нежность.
Почему все так глупо и половинно в их жизни? Почему, если любить, то лишь на короткий срок? А потом выдернуть из кровоточащего сердца, из памяти, из души? Чтобы ничего не осталось. Чтобы пусто. И спокойно.
Она ведь оплакала его уже. Простилась. И вот он рядом. Живой. И не узнал её. А она не узнала его.
Если бы было в его глазах что-то иное, кроме спокойного тепла! Увы. Так смотрят на того, кого когда-то давно знали, о ком сохранили добрую память и теперь рады встрече. Сердце его не замерло. Во взгляде не было ни боли, ни горечи.
Внезапно Лесане стало жаль и его, и себя, и ту далекую пьянящую весну, которая, не окажись в их жизни страшной предначертанности, могла бы стать чем-то большим, чем короткой передышкой в чреде нескончаемых лишений.
- Фебр, - девушка повернулась к нему и коснулась бледной щеки, - если бы я могла... хоть слова найти... сказать...
Она смешалась, не зная, как выразить то, что думает, как донести до него, что она была счастлива. Очень счастлива с ним. И что она благодарна ему за это счастье и ни о чем не жалеет, ни в чем его не винит.
На его бледных губах отразилась тень улыбки. Обережница покачала головой, досадуя на своё косноязычие, а потом, наконец, спросила:
- Ты любил меня? Скажи, любил?
Он медленно кивнул. В его глазах была грусть. Но не было тоски.
Ту Лесану он и вправду любил. Её он помнил. Эту новую не узнавал, но разве лишь в том дело! Больно, всегда больно отпускать из сердца первую любовь. Но какой бы скоротечной и нелепой она ни была, какой бы сильной и глубокой не казалась - она лишь тень настоящего чувства, лишь слабый его отголосок. Тем и памятна. Да только будет ли что новое? У него? У неё?
Смешно.
Обережник взял девушку за руку. Его ладонь была холодна и покрыта тонкими шрамами от ножа и неровными, недавно затянувшимися уродливыми рваными рубцами.
Лесана думала о том, как её и Фебра переменила жизнь. Перемолола кровавыми жерновами. Ничего не оставила от них прежних. Ни лиц, ни тел, ни душ, ни сердец. И вот они сидели рядом - два пустых сосуда - и каждому снова хотелось наполниться теплом, тем самым теплом, которое согрело их четыре весны назад. Целая вечность! Но им нечем было поделиться друг с другом. Нечего отдать. Кроме разве что эха и отголосков тех чувств, что ещё остались в памяти.
Сто раз скажи слово "мёд", а слаще на губах не станет...
Ей было жалко его. Он жалел её. Как может жалеть лишь тот, кто понимает и знает цену перемен, кто видел иное - девушку с высокой полной грудью, ясными очами и толстыми косами, юношу - широкоплечего и сильного, с открытой улыбкой и глазами, в которых отражалось весеннее солнце.
Как сильно они изменились.
- Лесана?!
