Девушке отчего-то расхотелось уходить, она посмотрела на мужчину:
- А ты завтра здесь будешь?
- Куда ж я денусь, - вздохнул он и вдруг спросил: - Ты придёшь? Только оденься потеплее. И рукавички захвати. А то руки занозишь.
Против воли Клёна рассмеялась. Эх и ушлый!
- Не приду, - сказала она.
Он вздохнул:
- Жаль. Ну, ты запомнила? Мимо мылен, потом налево и по всходу на первый ярус.
Девушка кивнула. Она ушла, не оглядываясь, но затылком чувствовала - он смотрит ей в спину. Почему-то от этого стало теплее на душе.
* * *
Лесана куда-то уехала. Клесх целые дни проводил в покое Главы. Цитадель жила своей обычной жизнью: камень, холод, строгость. На поварне было скучно. Нелюба и Цвета после недавнего свидания с парнями в казематах ходили неразговорчивые и виноватые. Клёна едва дозналась, что случилось. Оказалось, обережники и слушать не стали нарядных девок. А Ильгар так напустился на Нелюбу, что та всю ночь проплакала у подружки на плече.
- Говорит, мол, чего пришли? Утра вам мало? Грозился за ухо из подземелья вывести и Главе на руки передать, чтобы вразумил, - гнусавым голосом жаловалась девушка.
Цвета стыдливо прятала глаза...
- Да чтобы я в его сторону ещё хоть раз поглядела? Да не дождется, упырь проклятущий! - в своём гневе Нелюба забыла, что Ильгар вовсе не звал её миловаться.
Клёна только утешала несчастную и вспоминала про себя Люта. Он её не прогнал. Хотя... Лют ведь не послушник. Одёжу-то он носил самую обыкновенную, стало быть, простой служка, что ему её ругать?
А Нелюба с Цветой в своей обиде даже не спросили подругу, как она дошла до своего покоя в кромешной-то темноте. Ну и ладно. Нелегко девкам пришлось. Крались на свидание, а ушли, словно хворостиной отстёганные. Обидно ведь!
Но про себя Клёна решила, что к Люту нынче не пойдет. Ну его. Кто знает, может, приветит ещё хуже, чем Ильгар Нелюбу? А и рад будет, так нечего баловать. Решит ещё, что влюбилась. А она не влюбилась. Вот и нет! Просто... хотелось хоть с кем-то поговорить. Не слушать про парней, не вспоминать разоренную деревню, не думать о маме и брате. Лишь разговаривать, хоть о чём. И чтобы не объяснять ничего, не слушать утешений и жалобных всхлипываний. А то и пуще того. Забыть все. Навеки. Будто не было в жизни ни Лущан, ни Вестимцев, ни Фебра, ни отчима... никого. Стать бы деревом. Да. Деревом. Как та сосна, которая укрыла от Ходящих. Стоять, качаясь под ветром, расправив могучие ветви и ничего не бояться, ни о чем не горевать.
Нет. Не пойдёт она больше к Люту. Парни чёрствые, что камни.
Вон, Ильгар, вроде как подмигивал Нелюбе, вроде поглядывал. А пришла девка - напустился, как на Ходящую. И не подумал, какой храбрости ей стоило на нижние ярусы спуститься.
Или взять хоть Фебра?
Однако при воспоминании о старградском сторожевике Клёне сделалось так горько, так тошно и стыдно, что уши заполыхали. Поэтому завершив хлопоты на поварне, она вернулась в свой покойчик, заперлась и села прясть. Только бы не видеть никого. Не думать ни о чем. Почему не говорила мама, как тяжко становиться взрослой?
Тянулась шерстяная ниточка, крутилось веретено, выл за окном ветер, в очаге потрескивали поленья. Не пойдёт она больше к Люту. И ни к кому не пойдет...
Много люди сами себе дают зароков. Много и часто. А сдерживают далеко не все. Так и Клёна, переборов приступ острой тоски, к вечеру следующего дня заскучала. Подруги позвали гадать на лучинке и шерстяных нитках. И, правда, почему нет?
Собрались у Клёны в каморке - принесли с поварни плоское блюдо, ковш воды, набрали обрезков нитей, которые спряли сами.
- На что гадать-то будем? - шёпотом, замирая от сладкой жути, спросила Цвета. - На близкое или на далекое?
- На близкое, - так же шёпотом ответила Клёна. - О далеком чего гадать? Когда оно ещё наступит.
- А о близком чего? А то мы не знаем, что завтра снова будем котлы чистить да лук резать.
Девушки задумались.
- Ну, давайте на далёкое, - сказала с сомнением Клёна и взялась завязывать узелком обрывки ниток.
Некоторое время подружки молчали, каждая выплетая свою судьбу.
- На женихов гадаем-то? Или на судьбу?
- На женихов! - решительно ответила Нелюба, одним махом отсекая всё остальное. - Какая судьба без жениха, верно?
Девушки кивнули.
Первой подожгла свою плетенку Цвета. Держала, сколько сил хватило терпеть огонек, обжигающий пальцы, и скороговоркой шептала слова гадательного наговора: "Гори-гори нить. Сама тебя сучила, сама тебя пряла. Сама тебя сплетала, сама тебя сожгла. Гори-прогори, что не знаю - яви", потом бросила пылающую плетёнку в блюдо, а Нелюба тут же подставила светец так, чтобы видеть тень.
- Ой, гляньте-ка, девоньки! - тихо взвизгнула Цвета. - Гляньте, чудище какое с рогами!
На тени и впрямь вышла голова не то быка, не то тура.
Девушки ахнули, разглядывая страшилище, а потом одна из прогоревших нитей осыпалась и, вместо турьей головы, тень превратилась в человечка, сжимающего в руке хворостину.
Клёна прыснула:
- Гляди, Цвета, будет муж тебя хворостиной воспитывать.
Подружка рассмеялась:
- Может, пастух какой?
- Может...
