Оборотница, некогда бывшая Светлой, не давала послушникам покоя - то скулила, то рычала, то кидалась на стены каземата, то выла заунывно, с переливами... Парням от этого всего не было бы так тошно, не знай они, что в образе зверя за решетчатой дверью мается та, которую они промеж себя привыкли опекать и баловать. Теперь же к ней было не подступиться...
Утром и вечером в подземелье спускался Донатос. Подходил к крохотной каморке, в которой томилась узница, тихо окликал. Та чуяла запах человека и кидалась всей тушей на решетку. Ревела, рвалась, дурея от злобы. Однако с каждым днем силы и ярости в пленнице становилось все меньше. На смену им приходила безучастность. И на голос креффа Ходящая уже не отзывалась. Что с этим делать колдун не знал.
Послушники в такие мгновенья тщились слиться с неровными стенами - видеть уставшего, осунувшегося наставника было выше всяких сил. Поэтому нынче, когда Донатос снова пришел, Зоран боялся лишний раз на него взглянуть.
- Ступай к Ольсту, - приказал с порога обережник. - Скажи, я просил отпустить Талая на пол-оборота.
Зоран бросил удивленный взгляд на выуча ратоборцев, но не обронил ни слова и поспешно вышел вон.
Крефф устало опустился на лавку рядом с послушником и спросил:
- Воет?
Тот кивнул.
- Луну чует... - сказал обережник.
Парень покосился на колдуна, который сидел, привалившись к стене и прикрыв глаза.
- Крефф...
- Чего? - Донатос даже не повернулся.
- Она нынче, будто стосковалась, плакалась с самого ранья. А потом выть взялась, да не как прежде - со злобой, а этак жалобно, будто раненая...
Мужчина в ответ промолчал. Они ещё сколько-то посидели в тишине, а потом открылась дверь и возникший на пороге Зоран известил:
- Талай, крефф Дарен велел тебе пол-оборота за дверью переждать.
Ратоборец поднялся, стараясь не глядеть на колдуна, а тот мрачно кивнул своему выучу:
- Тебя тоже касается.
Парни вышли из каземата, притворив тяжелую дверь. Талай подумал-подумал и задвинул-таки на ней засов. Мало ли. Кто знает, чего Донатос удумал? Ежели беду накликает - со всех спросят. И с ратоборца в первый черёд.
...Когда дверь за послушниками закрылась, крефф поднялся со скамьи и подошёл к темнице:
- Светла... - позвал он негромко.
Волчица простёрлась на каменном полу и даже не повернула голову на голос. Она, с каждым днём становилась всё безучастнее, всё слабее...
- Светла...
Он не знал, что ещё сказать. Как поговорить со зверем, чтобы он тебя не только услышал, но и понял? Как дозваться человека, спрятавшегося под шкурой лесного хищника?
Клесх на эти вопросы только руками разводил, он тоже не ведал, что делать. Перебрали все свитки, переворошили в памяти все знания. Ответа не нашли. Одно было ясно - луна с завтрашней ночи пойдёт на убыль, а значит, если не нынче, то потом обернуться человеком Светла уже не сможет.
Волчица словно прощалась не только с миром людей, но и с миром живых. Даже телячье копыто, брошенное ей накануне, лежало нетронутым. Псица тосковала и угасала.
- Светла... - Донатос опустился на пол. - Не дури. Что ж я за тобой хожу, как за коровой стельной? У меня других дел по самую маковку. Перекидывайся, хватит лежать.
Ответом ему была тишина.
- Ты не слышишь или блажишь? - снова спросил крефф, чувствуя себя жалким дураком.
Колдун задал этот вопрос, ибо следовало спросить хоть что-то. А что именно - он не ведал. Сколько уж сюда за последние дни ходили, сколько просили, сколько говорили, читали какие-то наговоры. Никакого толку.
Клесх надеялся, что волчица отзовётся на голос того, кого любила человеком. Наузнику уговаривать её было в тягость. Не умел он уговаривать. Ни людей, ни зверей. Но Глава оставался неумолим: девка нужна именно девкой, а не одичавшей хищницей. Донатос понимал - прав смотритель Цитадели. Прав. Но сотворить чуда обережник не мог. Да и вымотался он за эти дни сильнее прочих. А отчего, сам не ведал.
Видеть Светлу в облике зверя ему было тяжко. Нынче же усталость и опустошение достигли такой глубины, что крефф решил - ладно. Придёт последний раз, позовёт. Хоть совесть очистит: всё, что мог, сделал.
- Устал я... - сказал Донатос непонятно кому - то ли самому себе, то ли пленнице. - Седмицу не ел толком, не помню, сколько не спал... Ты или сдохни вовсе, или человеком вставай. Сил у меня нет - туда-сюда бегать, чай, не жеребец молодой. Выучи, Глава, ты тут ещё... надоели, спасу нет.
Краем глаза он уловил слабое шевеление в темноте узилища - то волчица, до сей поры лежащая безучастно, повела чутким ухом.
Обережник лихорадочно перебрал в голове то, что сказал, силясь уразуметь, на какое из его слов отозвалась Ходящая.
- Ежели так и дальше дело пойдет, к концу вь
Белое ухо снова дернулось.
Донатос мысленно ухмыльнулся и продолжил, подбавив жалобности. С непривычки получилось до крайности лживо:
- Я ведь не семижильный! Не могу без еды и сна. Поутру встаю - голова кружится...
