Пляска Бледных полностью

— Мы не даём вам выбора, прекрасная, — говорила вслед за подругой Скучающая Принцесса. — Он доступен лишь тем, в ком остались силы решать. Вы же сдались, обменяв данную вам от природы свободу, оставив свой норов и гнев лишь для собственных иллюзий. Сейчас, ночью, вы чувствовали себя королевой, но что же утром? Вы вернётесь туда, где противно и холодно, в западню, которая уготована всякому, кто готов мириться с привычным порядком. Я не виню вас, ибо вина тому — наш мир, наши люди, что под маской добродетели научились таить сущие коварство и подлость. И чем привлекательнее наряд, тем ужаснее, что под ним. Я же говорю вам: идёмте с нами. В путь, из которого нет возврата. Вам откроется дорога, знакомая с детства — и не найдётся той силы, что сможет противиться вам, вашему слову, вашей воле. Забытые знания, отринутая свобода — всё это вернётся, вдохнёт жизнь в этот опустевший и испитый до самого дна сосуд.

Яна не слышала этих слов. Не различала лиц говорящих. Лишь далёкие отголоски, зыбкое эхо с примесью лёгкого звона утренних колокольчиков, журчания крохотного ручья — и терпкого, едкого аромата полыни.

Где она сейчас? Что с ней?

Слабо улавливала чьи-то прикосновения. Её взяли за руку, вели куда-то, или она сама шла.

Подъехала карета. Откуда она здесь? Уже ведь давно нет повозок.

Её пригласили внутрь.

Святая мать помогала сесть, опустилась рядом, брала за руку.

Женщина в алых одеждах располагалась напротив — точно, как в настоящей карете.

— Мы вернём нашему ангелу крылья, — с той же счастливой, спокойной улыбкой сказала Скучающая принцесса, опуская ладонь на руку Яны. Та уже спала глубоким сном.

— Или выпустим Смерть, — заметила сестра Францисса, покачав головой.

— Всадники тоже были ангелами, душа моя.

— Вы довольны?

— Я счастлива.

Их карета тронулась в ночь, встречая рассвет.

С восходом солнца музыка стихнет и чары уйдут, никем не замеченные, всеми забытые. Город открывает свои чары лишь тем, кто желает слышать и умеет слушать. Дневная суета, собственная жизнь и заботы отвлекают от лишних мыслей, заставляют уходить в себя, в свои квартиры, в свои печали. И только те, кому истинно нет дела до реалий обычной жизни, могут позволить себе забыться, задуматься, увидеть душу и жизнь там, где её нет. Открыть врата в совершенно иной, чужой, подчас — страшный, иногда — полный волшебства мир Города, который спит. Города, который ждёт, дышит, наблюдает, радуется и ликует, скорбит и сочувствует. Который взывает о помощи и молит о спасении, который готов приютить всякого ищущего и страждущего. Города, который ищет своих детей.

Так опустился занавес с рассветом солнца.

Свою подругу Дарина ценила за жизненный опыт, длинные ноги и сильный язык.

Раскинувшись на постели, обхватить её голову, вцепившись в копну коротко стриженых рыжих волос, и ощущать напористые, резкие, скользящие ласки было для неё невозможным, запредельным блаженством.

Выгнув спину, едва дыша, она изнывала от накатывающей волны наслаждения, всем телом подавалась вперёд, буквально вжимаясь собой в уста любовницы, сливаясь с ней в порочном поцелуе греховных утех. Снова и снова столь же острый, как лезвие огонька зажигалки, и столь же обжигающе-сладкий язык подруги касался её чувственной плоти, выписывая узоры вдоль лона, опоясывая их горячим, жгучим следом желания. Короткими, точечными касаниями Оксана впивалась в неё, обвив руками её бёдра, буквально сливаясь с ней, становясь её продолжением.

Дарина шумно выдохнула, закусив губу, и схватилась за белую, уже изрядно пропитанную потом и пряным дурманом благовоний простынь, ощущая, как длинные чуткие пальцы проникают внутрь.

Тяжело хватая ртом воздух, она извивалась под давлением Оксаны, отдаваясь её внимательным, сильным рукам, уподобляясь марионетке в руках кукольника. Раздвинула еще дальше согнутые в коленях ноги, впуская её в себя, жмурясь от удовольствия, охотно отвечая тихими, томными стонами приятной неги на ласки женщины.

Едва ли кто-то из сверстников способен дать ей подобные ощущения — они слишком маленькие, слишком глупые, совсем ничего не умеют. И — что наиболее важно, — ещё недостаточно одиноки, чтобы столь искренне, столь страстно любить только одного, единственного и столь горячо-близкого человека. Одиночество познаётся со временем, приходит с опытом, и вместе с ним раскрывается истинное желание, способность по-настоящему отдавать и отдаваться. Дарить. Человеку нужно время, чтобы познать себя, познать других. И лишь после он сможет разделить обретённое с тем, кто станет будущим спутником жизни.