Пляска Бледных полностью

Находясь на пике блаженства, она кончила, разделяя своё семя с ним — одиноким незнакомцем, который в один миг перевернул целый мир. Стоял золотой рассвет.

Лучи солнца озаряли комнату сквозь чистые белые окна, вдоль рам которых ещё виднелись клочки некогда застилающей их фольги. За кронами деревьев облака расплылись в улыбке бледных мёртвых котов. Чуть выше над ними — три ровных следа — так, будто кто-то по ту сторону небесного свода стремился выбраться из зазеркалья, тщетно проводя слабеющими пальцами вдоль стены. А сместив взгляд немного в сторону восходящего солнца, можно было различить раскинувшееся воздушное поле, чьи очертания являли собой бескрайний луг, укрытый снегом, и лишь одинокий крохотный пик за горизонтом напоминал о великом замке, что ждёт, что открыл врата своим гостям, и оркестр в его стенах уже вовсю играет торжественную симфонию Начала, оды радости.

Встреча с Клаусом сильно изменила Алину.

Несмотря ни на что, он так и не сделал ей больно — только исполнил все её желания. Он с лёгкостью принял тот факт, что когда-то она была парнем, и что единственное, связывающее её с мужским полом — это член между ног. Он понял это ещё там, у бара — и показал, что ему всё равно. Его абсолютно не возмутил тот факт, что она пыталась его убить, потому что — как он сказал, — всякий ищет спасения соразмерно мировоззрению, и каждому художнику — свои краски. В какой-то мере он был бы даже не против принять смерть от её руки, но — увы, у него ещё оставались дела, а если она так хочет жертв — хорошо, он охотно поможет ей в столь нелёгком ремесле.

Допив оставленный с вечера и всё ещё холодный напиток, поцеловав девушку на прощание, он оставил её, распластанную на матраце, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Рассвет за окном брезжил яркими красками нового дня. Как же давно она не видела настоящего света. Всё вокруг — такое яркое, такое новое, такое лёгкое и свободное.

Зад всё ещё ныл после крепкого члена, но — ныл приятно, от истомы, заставляя Алину то и дело сжимать бёдра, вспоминать ощущения ночи, ублажать себя руками.

Её собственный орган просил продолжения, хотелось ещё и ещё, больше ласок, больше нежности, больше отчаянной страсти. Зажмурившись, сведя ноги, видя себя вжатой лицом в подушку, она опять и опять представляла, как Клаус берет её.

Напряглась, содрогаясь от захлёстывающих сознание волн.

Ещё движение — и белый сок в пустоту, каплями на чулки и оголённый живот, горячей струей вдоль слипшихся пальцев. Свободной рукой она проникла под корсет, сжимая грудь, снова волнуя воображение, отдаваясь потоку образов. Изнывая, она извивалась на постели, кусала подушку, стонала чуть ли ни от отчаянья, орошая простыню новыми потоками спермы.

Лишь утолив одинокую жажду, Алина свернулась в клубок, всё ещё сжимаясь, всё ещё изнемогая от дрожи. Больше ей не хотелось убивать, не хотелось мстить.

Всё, о чём она думала — это секс.

Тот самый грязный противный секс, от которого только боль и страдания. И ей это нравилось.

Дёрнулась, поднялась, головой тряхнула. Села у стены, закурила.

Как, почему, вообще? — с сильной затяжкой. — Что случилось? Почему ей опять нравится её тело? Хаос неделимый, да она только что дрочила, снова мечтая о чужом члене. И о том, как было бы классно найти кого-нибудь, чтоб переспать. Это вообще законно? Это правда так работает?

Так, нет, — головой замотала. — Надо выслушать мысли, потом разгребать.

Забытое чувство, которого она стыдилась, сторонилась, думала сделать своим оружием и вдохновением, теперь завладело ей.

Клаус научил её, что секс может быть не только противным и мерзким, это не грязь и не порок, но акт любви, высшая форма невербального диалога, самых горячих споров.

Ничто не способно так передать твою позицию, как умение вести себя в постели.

Хочешь доказать человеку свою правоту — переспи с ним, овладей его разумом, стань его чувствами, очаруй его, и твои слова, твой образ врежутся в его сознание пылающим клеймом, заставят смотреть на мир так, как смотришь ты, переживать твои эмоции и чувства.

Хочешь, чтобы тебя любили — научись соблазнять и быть любимой.

Что за фигня?! — чуть ни вслух. Не может один человек, одна ночь всё настолько изменить. Невозможно.

И в то же время мысли звучали искренне. Достаточно, чтобы снова ощущать возбуждение.

И желание, которому не хотелось противиться.

Ладно, — успокоилась, выдохнула. — Это просто ещё один импульс. Если что-то и будет, то она по крайней мере об этом знает. И использует происходящее для себя.