Пляска Бледных полностью

Чуть дальше виднелся большой парк Победы, куда не так давно перетащили аттракционы из Парка Горького — вместо того, чтобы списать их, как неисправные, пристроили здесь, дав вторую жизнь, и теперь это место ещё больше походило на печально известную Припять.

Настроение, что характерно, здесь примерно такое же: никакого ядерного взрыва ещё не случилось, а больных — пруд пруди.

Какое-то время ещё он стоял и курил, а после — прочистил трубку, положил её в пепельницу и покинул балкон с намерением прогуляться.

Как был — в одной рубашке да джинсах, обулся в свои кирзовые сапоги, надел фуражку и покинул квартиру.

Спустился на лифте, потом — из подъезда, вдоль по улице мимо дряхлой детской площадки со ржавыми качелями и дырявыми горками, мимо киосков с хлебом и «Кока-колой» — и дальше, к трамвайным путям, через дорогу, к парку и фонтанам.

Забавно-то как. Он помнил ещё то время, когда каменные стены фонтанов блестели от воды, выглядели величественными рвами прекрасных рек, а огни дворца пионеров, что за ними, манили школьников, полных надежд.

Что осталось сейчас? Памятник Голодомору, едва работающие аттракционы, старое колесо обозрения и пересохшие рвы с забитыми фонтанными трубами.

Вокруг почти ни души — только пара пенсионеров с собаками, что гуляли вдоль парковой аллеи, выгуливая своих драгоценных питомцев.

Клаус подумал о Старом Псе, который остался в квартире — возможно, ему бы тоже стоило проветриться, но тот ни на шаг не отходил от своей хозяйки. Немой и грозный, суровый, но тихий и спокойный. Клыки острые, а взгляд — всегда усталый, всегда печальный, скорбный.

«Gut Hund».

Он нравился Клаусу. Создавалось такое чувство, будто зверь понимал всё не хуже людей. Быть может — даже и лучше: не из этого мира пришёл, но оттуда, где сбываются сны, из лучшего, светлого края. Там, где подсолнухи тянутся к самому солнцу, а на горизонте реют стяги заоблачного замка надежд.

Присев на бордюр фонтана, мужчина посмотрел на покинутый Дворец Пионеров — тот посерел, постарел. Даже стало любопытно, работает ли всё ещё или просто служит памятником архитектуры. Башня обсерватории до сих пор гордо смотрит ввысь, а есть ли там звездочёт — кто знает. Видимо, это здание уже давно живёт своей жизнью, своими историями и духом памяти забытого времени. Как и всё вокруг.

Солдата окликнул знакомый низкий голос.

— Алексей?

Не веря слуху, он обернулся — и приветливо кивнул.

Вот уж и правда: мысли материализуются.

Ещё вчера он вспоминал Руслану, а теперь она стояла перед ним. Всё те же короткие светлые кудри, румяные щёки, тонкие губы, тени под глазами, алый тон на губах. Как всегда, в строгом деловом костюме, на каблуках, с аккуратной сумочкой через плечо. На шее — скромная подвеска с крестиком. На безымянном пальце — маленькое кольцо. Сложила руки, склонила голову, улыбалась.

— Как ты? — спросила женщина всё так же тихо, подойдя ближе.

Клаус отстранился, опустив взгляд. Совсем отвык от этого имени. Так его звали в прошлой жизни. Не сейчас. Но… Кого это, в сущности, волнует. Вместо ответа повёл плечом.

— Я в порядке, — угадав его вопрос, ответила Руслана, присаживаясь подле на бордюр. — Сегодня выходной, решила прогуляться. Иду, смотрю — ты, или нет, вижу теперь, что ты. Такой же молчаливый, как и всегда. Совсем не изменился.

«Ошибаешься», — подумал, но смолчал, просто усмехнулся, развёл руками.

— Я волновалась, — призналась женщина, понурив голову. — Знаю, было всякое, но как услышала, что ты и правда пошёл на войну… Впрочем, этого стоило ожидать. Ни весточки, ни доброго слова. Отовсюду пропал, даже телефон не работает. Боялась за тебя. А теперь — смотрю, живой-здоровый, такой же тихий.

— Рад тебя видеть, — произнёс Клаус, коснувшись её ладони, смотря в глаза.

Большие, синие, глубокие, проницательные. Тронутые печалью, тяготами жизни — своей, далёкой, ведомой одной лишь ей.

Руслана сдержанно рассмеялась, обнажая чистые белые зубы, чуть откинув голову. Вздохнула, убрала руку — так, чтоб его пальцы коснулись кольца. Тот кивнул.

Оба закурили.

Пресный и лёгкий «Парламент» сторонился, ёжился, избегая столкновения с сильным, чуждым ему народным «Бондом».

Оба — в себе, отстранённые.

Много мыслей — а сказать нечего.

Что было, то было, не вернуть.

Рад ли он ей?

Сидит она, здесь рядом, делает тягу за тягой, смотрит на высотку по ту сторону улицы. Уже замужем. Или помолвлена. Или просто для виду носит, чтоб лишний раз не дёргали. Последнее — наиболее вероятно.

Столько воспоминаний нахлынуло сразу. И ночи у фонарных столбов, и рассвет на заброшенном стадионе, и как с пар сбегали — и ещё много подобных «и». А она — всё дымит, качает головой, но — тоже молчит.

— Ты исчез, — нарушила молчание Руслана, — и, знаешь, всё это время мне было стыдно за тот вечер. Тогда извиняться было недосуг, а потом, как пропал, — женщина поджала губы, — знаешь, как камень такой. Ты-то мне ничего плохого не сделал, по сути. В общем, — заминаясь, продолжила, — извини за всё. Я не жалею о случившемся, но и ты ни при чём. Ты хороший, добрый. Я вижу, что у тебя всё в порядке. Ну, или выглядишь так.