Только Орэндж смотрит на Эола, как на разрисованную трёхлетним авангардистом обезьяну.
– Что вы тут делаете? – интересуется Эол.
– Да так, ничего… – отвечает Вацлав.
Увидев помойный верстак, Эол уважительно кивает.
– Может, присоединишься к нам?
– Нет, нет. Только не сегодня, – отмахивается парень. – Сегодня я настроен на что-нибудь лёгкое, воздушное…
С этими словами Эол выхватывает из куртки миниатюрную видеокамеру и подходит к писсуару. Включив запись и выбрав приемлемый кадр, он справляет нужду. Творцы не смеют отвести глаз от совершенства. Булькающий под объективом Эол притягивает взоры, как звёздное небо или бескрайнее пшеничное поле.
– Зачем он это делает? – возмущается Орэндж.
– Помолчи, братишка, – перебивает Вацлав. – Эол – самый молодой из гениев. Его невозможно критиковать. Им можно только восторгаться.
– Это как разрушать ветром, но писать картины… – делится мыслью Угадайте Кто.
Сделав дело, Эол исчезает, пожелав коллегам удачи. На некоторое мгновение комната пропитывается неприятным запахом и тишиной.
– Господа… – возникает голос Гевары. – Такое чувство, что я отсутствовал последние десять минут. Мистика. Как же он гениален…
Творцы разошлись в разные стороны. Вацлав присаживается на рабочий стол.
– Работать будем? – спрашивает Мишель, закурив.
– Подожди. – Вацлав предстаёт отчуждённым.
Явление молодого лауреата Эола в один миг рушит строительные наброски Вацлава. Он постепенно вычёркивает всё, что ещё час назад казалось ему гениальным. Творцу сложно смириться с мыслью, что кому-то понадобилось меньше времени, чтобы вынудить говорить о себе; что у кого-то осталось больше времени, чтобы продолжать это принуждение. Что бы ни вытворил Эол, его в любом случае похлопают по плечу. Но почему? Может, у него кишка толще? Или ему просто хватает сил и юношеской смелости? Вацлав не принимает слово «зависть», но именно эта холодная гадюка поглаживает его шейку. Если бы он мог без свидетелей подойти к писсуару и вылить накопившееся под включенную камеру – он бы тут же это сделал.
– Нам нужно внести коррективы, – наконец, выдаёт Вацлав. – Значительные коррективы.
Круппель достаёт перочинный нож.
– Ты только скажи, – молвит он.
– Заткнись и спрячь свой идиотский нож! – свирепеет Вацлав. – Это как заткнуться, но спрятать свой идиотский нож!
Творцы боятся смотреть на него. Только Мишель, ставший частью штатива, оценивающе глядит на коллегу. Табачный дым выжег остатки белка в глазах французика, тело его еле заметно пошатывается. Гевара сигаретным окурком водит по кафелю, оставляя дивные, как ему кажется, узоры. Круппель, присевший на пол, ковыряется ножом в ногтях. Орэндж делает вид, что его здесь не существует. Вацлав, прогибая стол белеющими ладонями, упирается в думы.
– Я не думал, что когда-нибудь скажу это, – интригует он. – Нашему фильму нужна молодая кровь.
Гевара в шоке роняет пепельницу. Круппель, дёрнувшись, режет палец. Мишель закуривает следующую. Маниакальный взгляд Вацлава прожектором бороздит комнату, пока не находит Орэнджа. Подросток всеми мыслями вызывает службу спасения.
