Та поморщилась.
– Надеялась вернуться до того, как меня кто-то заметит. Не спится?
– Нет, – чуть ли не крикнул он, потому что в его бессоннице в значительной степени были виноваты ее губы, ее зеленое платье и миллион других бесящих мелочей.
– Понятно. – Она встала рядом, тоже глядя на поле, хотя из-за невысокого роста ее обзор наверняка был весьма ограничен. – Если ты нервничаешь, советую вспомнить, что главное для тебя – это гольф. – Господи, как же успокаивал ее голос. – Не люди, вопли и камеры. Когда поймешь, что больше не можешь терпеть этот шум, постарайся вспомнить, какое поле сейчас. Тихое и большое. Его нужно любить, не бояться.
– Ты мне кто, кедди или психолог?
– Настоящая женщина способна сразу на все, Уитакер.
Он фыркнул. Почти – но не совсем – рассмеялся.
Какое-то время они стояли в тишине, наблюдая за поднимающимся солнцем.
– Знаешь… – Она заправила выбившуюся из хвоста прядку. – Если тебя что-то тревожит, советую высказаться. Ты же игрок, а я – кедди. По закону я не имею права передавать посторонним информацию, которую ты мне рассказываешь.
– Нет такого закона, Джозефина.
– Теперь есть.
– Меня ничего не тревожит.
В этот раз фыркнула она.
Он хмуро взглянул на нее.
Черт, как же она бесила. А рассветное солнце подсвечивало золотые пряди в ее волосах и выхватывало в глазах янтарные блики. Они тоже бесили. Очень.
– Может, сама догадаешься, о чем я думаю, раз уж ты сегодня такая мудрая?
Она надула губы, и Уэллс отвел взгляд. Иначе не сдержался бы и провел пальцем по нижней, чтобы раз и навсегда убедиться, настолько ли она гладкая, какой кажется.
«Настолько. Сам же знаешь».
Эти губы могли бы скользить по его животу, как шоколадный сироп по шарику мороженого.
Так, об этом можно было подумать и позже. Желательно никогда.
Она приехала сюда не за сексом. Она приехала спасать магазин семьи.
Твою мать, на кону стояло ее здоровье.
Какой ублюдок не бросит все силы в турнир?
С каких пор его волновало, что его посчитают ублюдком?
Откашлявшись, Уэллс открыл рот, и слова полились сами:
– Это из-за Бака. Каждый раз, когда я его вижу, то вспоминаю, что он дал мне возможность чего-то добиться, а я ее просрал. Он раньше говорил СМИ: «Парню просто нужен был шанс», но… не знаю, может, я не умею распоряжаться шансами. Бак не первый, кто свалил от меня, задолбавшись.
– А кто еще?
Он невесело рассмеялся.
– Видела когда-нибудь гордых родителей, болеющих за меня в первых рядах? Нет, потому что в детстве я был сущим кошмаром. Как только им подвернулась возможность устроиться на круизный лайнер, они уплыли. И я их понимаю. – Он замолчал, втягивая воздух. – Мне кажется, я просто… не умею справляться с успехом. Я могу его добиться, но мне не хватает характера его заслужить. Вот и все.
Поначалу он просто пытался отвлечься от неуместных фантазий о губах Джозефины, но с удивлением заметил, что ему стало легче. Камень, о котором он даже не подозревал, свалился с плеч.
– Ого, – прошептала она, глядя вдаль. – Ничего себе. Я думала, ты просто скажешь отвять.
Он сощурился.
– Но я не жалуюсь, – поспешно добавила она, сжав его локоть, и замолчала. Потом сказала: – Уэллс, как ты не понимаешь? Ты воспользовался данной тебе возможностью. Тебя взяли в турнир, а это уже чудо. Не обязательно постоянно думать о будущем. Иногда стоит подумать о прошлом.
На сердце заныло, и в горле встал ком.
– Бред.
– Нет. А насчет родителей… – Она покачала головой. – Мои поддерживают меня, так что мне сложно говорить объективно. Но я точно знаю, что характер не строится на чем-то одном. А успех – уж тем более, и за него отвечаем мы сами. Думаешь, я была твоей главной фанаткой только из-за того, что ты всегда побеждал?
Ее слова зацепили. В основном из-за формулировки. «Я была твоей главной фанаткой». «Была».
– А что, нет?
Она усмехнулась, заметив его интерес, и на ее щеке появилась ямочка, как будто ему было мало всего остального.
– Когда я тебя впервые увидела, ты выступал на благотворительном турнире. В Орландо, в пользу детской больницы. Все время вел себя как большой ворчливый медведь. Но ты… – Она замолчала, словно брала себя в руки. – Я видела, как на парковке ты отдал одному из детей целую сумку клюшек. – Она понизила голос. – Что это, если не характер?
Уэллс до сих пор помнил улыбку того ребенка, словно это было вчера.
– Не было такого. Ты меня с кем-то спутала.
– Да, конечно. Поэтому я и начала за тебя болеть. – Она толкнула его плечом. – Все время от времени сбиваются с пути. Но твой никуда не делся. Он тебя ждет. И он очень даже хороший.
Эта девушка была инструментом, которым на полях перекапывают затвердевшую землю, переворачивая почву, которая мечтала исключительно о покое. Или думала, что мечтала.
– Мне каждое утро ждать невыносимых разговоров по душам, Джозефина?
– Только если повезет. – Она помолчала, снова перебирая пряди в хвосте. – О чем вчера хотел поговорить Бак?
– Пока ты очаровывала народ?
– О да.
Уэллс выругался.
– Сказал не обижать прессу. Это одно из условий моего возвращения.
Ее смешок перешел в полноценный хохот.
