– Кто-нибудь, умоляю, скажите, что мне с ней делать, – пробормотал Уэллс, колотя в дверь кулаком. – Это я.
– Кто? – с легкой заминкой отозвалась Джозефина.
На лбу запульсировала жилка.
– Единственный мужчина, который должен к тебе приходить! – рявкнул он.
– Расслабься, – рассмеялась она, открыв дверь. Все ее лицо было залито ярким румянцем. Интересно. Чем это она занималась? О, он догадывался. – Я, конечно, понимаю, что все гольфисты ревнуют своих кедди, но ты – это нечто.
Уэллс просто смотрел на блестящее чистотой солнце, стоящее перед ним. Босая, в одном халате… Эта девушка только что прислала ему фотографию, где на ней не было ничего, кроме полупрозрачной формы кедди. Он в ответ сфотографировал ей свою задницу. И что, теперь они сделают вид, будто ничего не было? Уэллс не знал. Единственное, что он сейчас понимал, – это то, что в халате она выглядит так же невероятно, как и практически без одежды.
– Э… что?
Она покачала головой.
– Ничего. Так и будешь на пороге стоять?
Он поднял телефон и указал на экран.
– Ну так как?
– Что?
– Задница моя, Белль! – взорвался он. – Ты даже эмодзи в ответ не прислала! Пальцы сломаны, что ли?
– Да я… – Она взмахнула руками. – Я не знала, как ответить.
– Как ответить?! Сказать, что у меня офигенная задница, вот как!
– Ты и так это знаешь!
– А хочу от тебя услышать!
– Ладно. Ладно! Она упругая, и ее так и хочется укусить! Другие парни с тобой небось даже мыться в спортзале не ходят, потому что им становится завидно. Тебе бы седло, и можно было бы на ней прокатиться. Или отхлестать. Да, точно, отхлестать такую задницу было бы самое то.
Он тут же пожалел, что добился ответа. Точнее, проблема как раз-таки заключалась в том, что он ни капли не пожалел и теперь до конца своих дней будет представлять, как она кусает его ягодицу, как яблоко.
– Уже лучше. – Он кашлянул. – Ты в халате, Джозефина. – Господи, такое ощущение, что он неделю по пустыне ходил. – Одеться не хочешь?
Ее взгляд скользнул ниже, а затем она подняла голову и вскинула бровь.
– Ты меня и не в таком видел, согласись? – поинтересовалась она. – Но ты скажи, если в обморок падать будешь. Позвоню на ресепшн, чтобы принесли нашатырь.
С этими словами она отпустила дверь, и Уэллсу пришлось придержать ее, чтобы шагнуть в номер, а затем закрыть за собой. Он тут же пожалел, что пришел: внутри пахло цветочным гелем для душа. Верхний свет не горел, и одна только лампа освещала комнату, придавая обстановке немалую долю интимности. Очень опасной интимности – иначе не назовешь.
– Если честно, я как раз хотела одеться и пойти к тебе, – сказала Джозефина, усаживаясь на диван и подтягивая под себя ноги. – Но ты избавил меня от этой необходимости.
Уэллс замешкался.
– Зачем ты ко мне собиралась?
«Господи, ты можешь поумерить пыл?»
Легче сказать, чем сделать. Он не мог перестать думать о том, что скрывается под белым пушистым халатом. И насколько теплая ее кожа после ванны.
От горячей воды она, наверное, стала такой податливой…
«Заканчивай, придурок».
Между ними что-то точно было. Только он не знал что. Но из-за их положения работника и работодателя канат, натянутый между ними, был очень тонким и идти по нему нужно было осторожно. Ради нее.
– Ну… – Она поерзала и заправила за ухо мокрую прядь. – Я хотела сказать… В общем, в ванной это показалось мне хорошей идеей, но у тебя сейчас вид человека, который только что очнулся от сорокалетней комы и увидел летающие машины, так что я даже не знаю.
– Черт. Прости. – Уэллс провел рукой по лицу. Она даже не представляла, насколько хорошо ему подходило это описание. Он опустился на диван с противоположного края. – Видимо, я до сих пор не отошел от игры.
Ее глаза сверкнули.
– А я знала, что ты справишься.
– О чем ты хотела поговорить? – поспешно спросил он. Иначе бы точно поцеловал, не сдержавшись.
– Так. Так. – Она сложила руки на коленях. Вдохнула.
Ох. Разговор предстоял важный.
Уэллс повернулся к ней лицом.
– Не хочу вдаваться в детали, – начала она, – но… в детстве родители очень меня опекали. Из-за… – Она махнула рукой в сторону инсулина, лежащего на журнальном столике. – Сам понимаешь.
Уэллс сглотнул.
– Ага.
– Мама уволилась с работы, когда у меня нашли диабет, чтобы в любой момент сорваться в школу, если оттуда вдруг позвонят. Родители, конечно, говорили, что все будет в порядке и я смогу жить полноценной счастливой жизнью, но их действия кричали об обратном. Какая уж тут обычная жизнь, когда они предупреждали о моем диагнозе всех тренеров и родителей друзей? Или когда в панике спрашивали друг друга, захватили ли они дополнительный инсулин, стоило нам выйти из дома.
С каждым словом грудь сдавливало все сильнее.
– Наверное, было очень страшно.
Джозефина кивнула. Продолжила, помолчав:
– В общем, когда я подросла, мне пришлось от них отгородиться. Хотя бы касательно диабета. Ради моего собственного спокойствия. Да и их тоже. Они бы довели себя вечной тревогой. И так старались изо всех сил. Я их люблю, просто… не им приходится с этим жить. Им не понять, каково это. И ведь не объяснишь, что чужая тревога просто напоминает о страхе.
