– Сейчас-то похрабрее стала, видимо. Хоть гольф-картом переезжай, даже не пикнет.
– Не пикну? Да я там взвыла!
– Но орать на меня не перестала, – заметил Уэллс.
Джозефина улыбнулась.
– Умею расставлять приоритеты.
«Боже. Хочу поцеловать ее и никогда не отстраняться».
– Мы чуть не умерли, когда это показали по телевизору, – сказала Эвелин, обмахиваясь салфеткой, от которой вряд ли была какая-то польза.
– И ты сразу начал отлично играть, – заметил Джим, с любопытством наклонив голову. – Сделал берди чуть ли не на всех лунках. Что случилось?
– Да ничего такого, – быстро вмешалась Джозефина.
– О нет, – возразил Уэллс, не сдержав ухмылки. – Оказывается, она написала мое имя на ногтях ног. А я ее спалил.
Джозефина закрыла лицо руками.
– Как мило! – Эвелин покосилась на дочь и перевела взгляда обратно на Уэллса. – Но я все равно не понимаю, как это связано.
Теперь все смотрели на него. Ждали объяснений.
А были ли они? Так, чтобы еще и выразить словами?
– Ну, э… – Он потер шею. – Не знаю. Я, наверное, просто с детства хотел, чтобы в меня верили. Хоть кто-нибудь. Кто угодно. И такой человек был, но в итоге оказалось, что надолго он в моей жизни не задержался. Я решил, что все рано или поздно уйдут, но Джозефина осталась. А ее ногти напомнили, что… – он выдохнул, – она одна заменит целую армию. И я готов был сражаться.
Воцарилась тишина. Где-то за километр от них пролетела муха.
Джим приложился к «Мимозе».
Джозефина смотрела на Уэллса с нечитаемым выражением лица.
Эвелин промокнула глаза салфеткой.
– Ну разве не чудесно? – Она вздохнула, запрокинув голову к потолку, и посмотрела на Уэллса заплаканными глазами. – Значит, с самого детства? А как же родители?
– Мам… – пробормотала Джозефина.
– Ничего. – Уэллс положил руку ей на колено, слегка сжимая, и сердце дрогнуло, когда она переплела с ним пальцы. – Они устроились на круизный лайнер, когда мне было двенадцать. Я был проблемным ребенком: дрался, отказывался вовремя возвращаться домой, то и дело вылетал из школы. Они просто… хотели от меня отдохнуть. – Он попытался улыбнуться, но вышло так себе. – В общем, они постоянно были в разъездах. А когда возвращались, им нужно было как-то сбрасывать напряжение, так что они постоянно устраивали сборища. Я стал жить у дяди, и… как-то родители вернулись из Мексики, а я… просто не пошел к ним. Никто ничего не сказал. Я просто перестал приходить домой.
Волна смущения застала Уэллса врасплох. Вот надо было ему портить завтрак – да еще и в честь дня рождения собственной девушки, – чтобы пожаловаться? Уж Дойлы-то точно всегда были рядом с Джозефиной. Не забывали собрать ей обед в школу. Наверняка его история показалась им жалкой. Поэтому он постарался разрядить атмосферу:
– Ну, я-то их понимаю. Видели уж по новостям, как я сбрасываю напряжение, – пошутил он, уже и не зная, стоит ли ему держать Джозефину за руку. В конце концов, он только что напомнил, что попадал в полицию. Не лучший кандидат для такой замечательной дочери. Но когда он попытался высвободить ладонь, она лишь стиснула его пальцы.
– И посмотри, какого человека они упустили, – тихо сказала она ему, поглаживая большим пальцем костяшки. – Многие упустили.
Раздалось пение.
На многие голоса.
Глаза Джозефины так затянули Уэллса, что он не сразу заметил официантов, окруживших их столик. Перед Джозефиной поставили кекс, из которого торчала свечка.
– Он же без сахара? – тайком шепнула Эвелин одной из официанток.
Покосившись на Уэллса, Джозефина весело закатила глаза и так и не отвела взгляда.
Под конец песни она наклонилась к нему и коснулась уха губами.
– Праздновал когда-нибудь день рождения, Уэллс?
Что творилось с его сердцем?
Горло сдавило.
Он коротко дернул головой.
Она ничем не выдала своей жалости, за что он был несказанно благодарен.
– Задуем свечи вместе?
Уэллс невесело рассмеялся.
– Да не обязательно, Белль.
– Знаю. – Придержав волосы, она склонилась к свече. Оставив для него место. – Но я буду рада.
Это все меняло. Желания Джозефины – его закон. Точка.
Вздохнув, Уэллс наклонился к кексу. Никакого отсчета не понадобилось: они дунули одновременно. Где-то глубоко внутри яма в душе исчезла. Его дороге никогда не стать идеальной; пускай. Но она станет лучше. Достаточно, чтобы ехать.
– Ты стал лучше бить, сынок, – услышал он Джима.
Уэллс не сразу сообразил, что обращаются к нему: слишком потерялся в глазах дочери этого человека. Но разве можно было его винить? Откуда она всегда знала, что нужно сказать и сделать? Неужели и впрямь была ангелом?
– Спасибо, – медленно ответил Уэллс, с прищуром изучая свою девушку.
– А ты как, Джоуи? Не растеряла удар?
Так, а вот это уже интересно.
Он чуть не потянул шею, резко мотнув головой, чтобы посмотреть на Джима, а затем снова на свою девушку.
– Господи, Джозефина, – начал Уэллс злясь, но лишь на себя. – Я же не видел, как ты играешь.
Джим выронил ложку, и она со звоном упала на блюдце.
Все шокировано молчали. Еще бы.
– Ни разу?
– Нет, – несчастно ответил Уэллс. Как только умудрился?
Джозефина расхохоталась.
– Ничего-ничего. Успеешь еще.
