– Что я упустил?
– Я ее уволил.
Колхаун выплюнул мартини, который только что отпил.
– Ты ее уволил?!
Все взгляды обратились на Уэллса. Воцарилась могильная тишина. Он буквально ощущал ужас окружающих его игроков и, сказать честно, гордился Джозефиной только сильнее. Она заслужила их уважение. Разумеется, заслужила.
Уэллс обернулся к собравшимся.
Чуть не крикнул им отвалить и не лезть не в свое дело, как сделал бы раньше. Заодно пригрозить на случай, если кому взбредет в голову попытаться нанять ее. Или предложить встречаться. Потому что тогда он сотворит с ними неописуемые вещи. Но потом он понял, что людей вокруг искренне волнует судьба его любимой, и слова застряли в горле.
Даже официанты и их помощники замерли.
– Она любит магазин больше турнира, но сама бы не ушла. Слишком верная. – С каждым словом голос становился слабее. – Пришлось прогнать ее самому.
– Господи ты боже мой, ты уволил собственную девушку, – почти восхищенно протянул Колхаун. – Как только яиц не лишился.
– Может, и лишился. Не проверял.
Колхаун… рассмеялся?
И Бак тоже. Похлопал его по спине. Кто-то из игроков даже попросил налить ему, на что бармен поставил перед его нетронутым виски опрокинутые рюмки. Скорее в качестве жеста доброй воли, чем как-то еще, ведь Уэллс не мог выпить столько перед турниром… да и в целом, пожалуй.
С каких это пор он стал таким ответственным? И с каких это пор остальные игроки прониклись к нему симпатией, когда раньше только ругали?
Влияние Джозефины наверняка.
Ее не было рядом, и все равно она делала его жизнь лучше. Ярче.
Она изменила его в лучшую сторону не только как игрока. Он стал думать о других – не только о себе. Стал иначе взаимодействовать с окружающими. Бак с Колхауном, заказав себе сельтерской воды, встали по обе стороны от него в знак… солидарности?
Черт, неужто все это время мудаком был именно он?
Собственными руками нажил себе врага, потерял наставника и оттолкнул остальных игроков? Один честный, искренний разговор – и все утешали его. Поддерживали, пусть и не были с ним согласны. Даже когда он совершенно этого не заслуживал.
Черт, как унизительно.
Как же жаль, что рядом не было Джозефины, с которой он мог поделиться своим открытием.
Сказал бы: «Это что, получается, все это время мудаком был я?» А она бы изрекла очередную мудрость, что-нибудь наподобие: «Уэллс, хватит давать им поводы тебя ненавидеть – дай повод любить». А может, он… сам себе это говорил. В ту же секунду. Голос Джозефины будет вечно жить в его голове, направляя его, успокаивая и в нужные моменты ругая, но что, если он теперь мог самостоятельно проникнуться ее мудростью? Это что-то да значило.
Что он слушал ее. Не принимал как должное.
А значит… он мог победить без нее?
Точно мог. Точно.
Вполне возможно, она к нему не вернется – и это его уничтожит. Пейзаж горного монастыря превратится в кучку серых деревьев и черное небо. Но Уэллс не позволит времени, проведенному с Джозефиной, пропасть даром. Если у него есть хоть малейший шанс вернуть ее, нужно доказать, что он может стоять на ногах самостоятельно, без постоянной поддержки, ведь иначе их отношения просто не выдержат.
«Лишь бы эти отношения вообще были».
Уэллс указательным пальцем отодвинул виски.
– Либо ты завтра будешь играть, как последний кусок говна, – задумчиво протянул Колхаун, – либо выйдешь на поле и всех разнесешь.
– Да.
Колхаун помолчал.
– Ты же понимаешь, что как минимум попытаюсь заполучить ее в свою команду?
Уэллс ожидал этого, но признание все равно вонзилось в глазницы ледорубом.
– А кто не попытается? Только совсем идиоты. Но она вам откажет. Даже если она меня ненавидит, она… она моя Белль. До самого конца.
Сердце наигрывало на крошечной скрипочке. Он практически слышал.
– Ты что, плакать собрался, сынок? – осторожно поинтересовался Бак.
– Только если потом. – Уэллс выдохнул. – В ванной, с бокальчиком хорошего пино-гри.
Они рассмеялись. Уэллсу не полегчало, даже не близко. Но он был не один.
Уже что-то.
– Пошел я, – сказал Уэллс, вставая и оставляя на баре деньги. – Если думаешь, что сочувствием заработал себе поблажку, Колхаун, то даже не надейся.
Тот протянул ему руку, и хотя Уэллс скептически сощурился, он все же пожал ее.
– Ты все еще мой главный враг, – сказал блондин. – Но стоит признать, твое восстание из мертвых вдохновляет. – Он в последний раз сжал его руку. – Удачи завтра.
– Тебе того же. Удача тебе понадобится.
Колхаун усмехнулся.
– Приятно полежать в ванной.
Уэллс решил оставить за ним последнее слово. Все равно не мог придумать стоящего ответа – настроение стремительно ухудшалось. Просто встать и достать бумажник показалось едва ли легче, чем провести операцию на открытом сердце, маневрируя на роликах без колес. Хотелось забиться в темный угол, лечь и думать о Джозефине, как влюбленный щенок.
Перед тем как уйти, Уэллс кивнул бывшему наставнику:
– Увидимся, Бак.
– Спокойной ночи, Уэллс. – Он прошел мимо, но остановился, когда пожилой игрок поймал его за локоть. – Как-нибудь пообедаем, договорились?
