Где-то в душе Уэллсу хотелось выплеснуть накопившийся яд. «Что, я начал выигрывать – значит, можно и пообедать? Не надо, переживу». Но сегодня его взгляд чуточку прояснился. Побочный эффект вырванного сердца, как пить дать. Вполне возможно – на самом деле даже скорее всего, – именно Уэллс разрушил отношения с бывшим наставником. Не наоборот. А ошибки нужно было признавать.
– Да, Бак. Давай.
Джозефина закончила протирать стакан и поставила его на деревянную полку за кассой, повернув так, чтобы был виден логотип поля. Потом без единой секунды передышки подлетела к следующей коробке, вытащила из заднего кармана перочинный нож, разрезала скотч и рывком разорвала картон, изо всех сил стараясь не обращать внимания на растущую перед дверью гору цветов, плюшевых мишек и наборов для ванной. Новые подарки приходили, стоило лишь обернуться. Принимать их было легко, а вот осознать подтекст – немного сложнее. Она была не готова.
А потому продолжала разбирать вещи. Работать, работать и еще раз работать.
Она почти закончила с подготовкой. Завтра магазин должен был открыть свои двери.
Точно в срок.
Завтра у нее точно не будет времени, чтобы думать о том, что происходит в Джорджии. Собственно, она и не хотела. Сегодня был третий день «Мастерс». Утром папа сказал, что Уэллс прошел отбор, и Джозефину охватила такая гордость, что она едва не свалилась, но помимо этого даже не знала текущего счета. И хорошо. Ей нужно было заниматься магазином.
Он сам не захотел ее звать. Иначе она была бы с ним в Джорджии.
Все, точно.
Но Джозефина-то, может, в Джорджии не была, зато Уэллс точно был с ней во Флориде. Вчера его бухгалтер перевел ей половину выигрыша в Торри Пайнс, и она, окрыленная внезапной финансовой стабильностью, тут же подала документы на медстраховку. А когда оплатила первый взнос – попросту разрыдалась. Невероятное облегчение заставило задуматься: неужели она так долго запрещала себе волноваться из-за отсутствия страховки, что просто привыкла вечно жить в стрессе? Ей безумно хотелось поделиться этим осознанием с Уэллсом, но она не могла. Разрывалась.
Все еще злилась на него. Скучала. Злилась. Но была благодарна за помощь.
Закончив расставлять стаканы и кружки, Джозефина занялась мячами для гольфа, выкладывая их в соответствии с брендами. Когда буквы на коробках начали слегка расплываться, она вспомнила, что глюкометр давно предупреждал о низком сахаре, и насилу закинула в себя пару таблеток.
Перерывы давали время подумать, а думать ей очень, очень не хотелось.
Когда она думала, в груди раскрывался зияющий провал Большого каньона – километры выжженной земли и колючих растений.
«Твою мать, скажи, что любишь меня».
Почему-то именно эти слова она вспоминала чаще всего. Наверное, потому что в этом был весь Уэллс – требовать нечто настолько деликатное королевским рыком. Он постоянно так делал. Кричал о своих неуверенностях, скрывая их за маской грубости. За это она его и любила. Любила так сильно, что от тоски по нему могла бы заполнить слезами озеро. Его щетина, запах дезодоранта, грубоватая кожа, блеск карих глаз, когда она помогала ему по-новому взглянуть на привычные аспекты игры, вечное недовольство. Его низкий голос, сдержанная улыбка. Его похвалы, возражения, его страсть. Одна секунда без них тянулась годами.
Но даже если не брать в расчет терзающую сердце тоску, она все думала: может, он поступил правильно? Она до сих пор не оправилась от шока, что любимый мужчина прогнал ее, но как бы больно и горько ей ни было, если бы не Уэллс, «Золотой лунки» сейчас бы попросту не существовало. От нее осталась бы только оболочка. Наверное, в этот самый момент владельцы поля показывали бы ее потенциальным покупателям. Людям, которые сменили бы магазину название, а то и вовсе полностью бы его перестроили.
Она бы не выдержала.
Но тоска по Огасте тоже убивала. Медленно и мучительно. Утром в магазине подключили кабельное, и она с трудом сдерживала желание включить телевизор. Но нет, она слишком боялась увидеть, что Уэллс снова опустил руки и не справлялся один.
Ведь помочь она не могла.
Сняв с полки очередную коробку, Джозефина принялась ее распаковывать. Занятие так ее поглотило, что она не услышала машину родителей. Заметила их, только когда мама чмокнула ее в щеку.
– О! Привет, мам. – Она расцеловала сначала ее, потом папу. – Я почти закончила.
– Ох, крошка Ру, ты такая молодец! Смотрится просто отлично, – восторженно сказала Эвелин.
Улыбаться было мучительно, но она все равно попыталась.
– Спасибо. Над площадкой снаружи еще нужно будет поработать, но открытию это не помешает. Я вечером заеду в банк за наличкой. Терминалы безналичной оплаты уже подготовила.
Родители кивали, но когда она закончила перечислять приготовления, они просто молча уставились на нее, и до Джозефины дошло, насколько измотанной она выглядит.
– Простите, не хотела на вас все это вываливать. Я просто очень рада.
– Еще бы, Джоуи, – сказал Джим, с нежностью глядя на нее. – И мы тобой очень гордимся. За все. Особенно за то, что ты продолжаешь дело Дойлов. Не опускаешь рук.
