А потом я замечаю его. Джон Келли во всем своем великолепии. Спит в старом кожаном кресле перед еще более старым телевизором с длинной антенной. Сигарета свисает из его пальцев и пепел падает на пол, перед креслом располагается целая коллекция из пустых пивных банок.
— Ты хочешь что-то мне сказать, парень, или собираешься просто стоять и продолжать мысленно убивать меня?
Окей, видимо он не спал.
Я молча рассматриваю его лицо, подмечая нездоровый желтый цвет и обвисшую кожу. Не знаю, как бы я чувствовал себя, стой я в доме лицом к лицу с человеком, который даже на минуту не мог забыть о своем дерьме и стать достойным отцом. Да хотя бы порядочным человеком. Но горечь, разочарование и отвращение все еще на месте.
— В этом нет нужды, — говорит он, закашлявшись. — Моя печень убьет меня раньше, чем ты наконец-то отрастишь яйца.
— Предполагается, что я должен тебя пожалеть? — спрашиваю я, мое лицо выражает полнейшую апатию, пока я невозмутимо сажусь на грязный диван. Тот самый, старый, который я помню с детства, обшитый разноцветными кусками ткани и с коричневыми деревянными подлокотниками.
— Нет, — понимающе отвечает он. — Нет, думаю, у тебя нет на это никаких причин, не так ли?
— Если ты считаешь, что мы резко станем друзьями навек только потому, что ты умираешь, то я советую подумать тебе еще разок.
— Тогда зачем ты здесь? — произносит он, затягиваясь сигаретой.
— Чтобы похоронить тебя. — Абсолютно бесстрастно смотрю ему в глаза.
— Справедливо. — Он единожды кивает и поворачивается обратно к телевизору.
Минуты проходят в молчании, потому что он не знает, что мне сказать, а я вовсе не хочу общаться. Наконец-то он нарушает тишину.
— Я никогда не хотел, чтобы ты встретил Дэвида.
— Заткнись нахрен.
Одно только имя заставляет мою кровь вскипеть, но он продолжает говорить.
— Я хотел, чтобы он никогда не узнал о тебе. И, черт, первые годы так и было.
— Это какой-то прикол, да? Ты умираешь и вдруг решил исповедоваться во всех своих грехах? — посылаю свой самый скучающий взгляд. Я закатываю глаза, перекидываю одну ногу через другую и раскидываю руки на спинке дивана. — Побереги воздух, потому что мне действительно наплевать.
— Мой отец… — он прерывается и смотрит в сторону, чтобы продолжить. — Он был жесток с нами обоими. Но Дэвид был другим. Он всегда был… странным, с самых ранних лет. Я не помню ни дня, когда он был бы нормальным.
— Я сказал хватит. — Чувствую, как ухмылка сползает с моего лица.
— Потом, когда твоя мать погибла…
— Что случилось с окном? — пытаясь сменить тему, говорю я, и подбородком указываю в сторону наспех заколоченного оконного проема. Я не говорю о Дэвиде, и уж точно, черт возьми, о своей матери.
— Спроси свою маленькую подружку.
Свожу брови в непонимании.
— Кого?
Возможно, он имеет в виду Уайтли. Именно она сообщила мне, что отца госпитализировали несколько недель назад, и умоляла вернуться домой. Ее мама работает медсестрой в регистратуре, и даже то, что мы живем в далеко не маленьком городе, не меняет того, что моего отца узнают.
— Маленькая блондинка, вокруг которой ты ошивался.
— Брайар? — это бессмыслица. Откуда она знает, что произошло?
Он кивает и тянется к очередной бутылке пива, печень уже забыта.
— Бросила кирпич напрямик в окно. Сначала она минут десять стояла и жутко бесилась. Но я знал, что больше она ничего не сделает, она же была просто маленькой девчонкой. Поэтому я продолжил заниматься своими делами.
Его делами. Так же известными, как употребление лошадиной дозы водки и просмотр Скинмакс. Скорее всего в одних трусах.
— Я чуть было не обгадил штаны, когда это произошло. Очень вовремя оторвал свою пьяную задницу, чтобы меня не задело.
— Когда это произошло?
— Как только ты уехал. — Он пожимает плечами. — Прежде чем я получил штраф за вождение в нетрезвом виде.
Так, так, так. Оказывается, Брайар не такой уж и ангел во плоти. Но разве я не знал этого?
Это не отменяет того, что она натворила, но мои губы снова растягиваются в ленивой ухмылке. Никто не обладал настолько железными яйцами, чтобы встать на пути у Джона Келли. Даже я, в течение долгого времени.
Прежде чем уйти, я встаю и еще раз окидываю дыру, которую когда-то называл домом. Раньше я ненавидел это место. Мне было физически больно находиться тут, рядом с отцом. Сталкиваться лицом к лицу с воспоминаниями о матери. Сейчас же я безмерно рад, что мне удалось вырваться отсюда, даже несмотря на то, что ради этого пришлось пройти через ад.
— Увидимся, наверное.
— Значит ли это, что ты трешься где-то поблизости?
Если бы я не знал своего отца, то решил бы, что его голос сквозит надеждой.
— Пока что да.
Когда я сажусь в грузовик, начинаю прокручивать имена в телефоне в поисках того самого, по которому я не звонил уже несколько лет, и нажимаю «звонок». После трех гудков мне начинает казаться, что она и вовсе не ответит, но на четвертый девушка поднимает трубку — ее голос низкий и сонный.
— Алло?
