— Прости, — мягко произносит она. — После того, как я получила сообщение, я так о тебе волновалась. Я чувствовала себя худшим родителем на планете. Какая мать даже не знает, что ее ребенок в больнице?
— Все хорошо, — уверяю ее я. — Дэш был рядом.
Но правда заключается в том, что со мной не все в порядке. Не понимаю, почему инстинктивно мне всегда хочется ее успокоить.
— Я завидую тебе, Брайар Виктория. Твой брат тот еще хулиган, но ты… Ты всегда была на своей волне, даже когда это сводило меня с ума. — Она горько усмехается.
Даже пощечина не так шокировала бы меня сейчас, как сказанные ею слова.
— Ты всегда поступаешь правильно, — добавляет мама. — Поэтому я не боялась оставлять тебя одну, когда мы уехали. Осознавать правильность поступков легко. Гораздо сложнее
Это первый раз в моей жизни, когда мама сказала нечто подобное. Она всегда была такой замкнутой, и хотя я ни разу не усомнилась в ее любви ко мне, я никогда не чувствовала, что она действительно понимает меня. Она чопорная и правильная, и в ее глазах все делится только на черное и белое. Я не идеальна и вижу мир в оттенках серого. Ее уязвимость и искренность задевают меня за живое. Мне кажется, что я впервые вижу Элеонору Вейл как личность, а не как мать.
Сократив расстояние между нами, я крепко обнимаю ее за шею. Она замирает на мгновение, прежде чем так же крепко прижать меня в ответ, и целует в здоровую часть головы.
— Ну что, где он? — спрашивает она, промокнув слезы под идеально накрашенными глазами.
— Ашер? — спрашиваю я.
— Я так понимаю, что это он жил здесь? Это его пикап стоял на подъездной дорожке, не так ли?
Я киваю, и мне впервые становится стыдно из-за того, что я не рассказывала ей.
— И я могу предположить, что именно с ним ты сбежала с благотворительного вечера?
Я прочищаю горло и выпрямляюсь, внезапно смутившись. Такое чувство, что она знает, что произошло тогда на балконе.
— Я многое замечала, — подытоживает мама, вскинув бровь. — Вы всегда были близки. Даже
Я практически смеюсь, потому что это чистая правда. Ашер всегда был таким, но и я старалась его оберегать. Я всегда чувствовала необходимость встать на его защиту и оградить от снисходительных комментариев и осуждений со стороны жителей Кактус Хайтс, даже когда знала, что он предпочел бы, чтобы я держала рот на замке. Он всегда считал, что недостаточно хорош, но на самом деле все совсем наоборот.
— Он стоит того, чтобы его защищать. Я знала это уже тогда. — Я чувствую, что к глазам снова подступают слезы, и смахиваю несуществующую ворсинку с покрывала.
— Мне кажется, я что-то упускаю, — смущенно говорит мама, нахмурив лоб. — Почему ты так расстроена?
— Джон Келли умер прошлой ночью в больнице.
— О, Господи, — произносит она, опустившись на кровать рядом со мной.
— Ашер плохо это воспринял. — Не знаю, зачем я ей все это рассказываю. Это так непривычно, словно мне нужно хранить свои секреты и чувства в тайне. Я все жду ее неодобрительного взгляда или снисходительного тона. Но в то же время я так отчаянно хочу ее понимания. Она сделала над собой усилие, так что теперь моя очередь. — В этот раз все кончено навсегда, и я до смерти этого боюсь.
— Очень в этом сомневаюсь.
— Почему ты так считаешь?
— Он думал, что это ты прогнала его, верно? Но он все равно вернулся к тебе.
— Это не так, — возражаю я. — Он вернулся к своему отцу.
— Я не то имела в виду. Он мог приехать
В любом случае это не имеет значения. Это спорный вопрос. Если бы ему было не все равно, он бы не оставил меня в той больничной палате после того, как я умоляла его остаться. Даже если он и решил вернуться, уже слишком поздно. Я могла бы простить его, но вряд ли смогу забыть.
Глава 17
Я рассматриваю текст старого сообщения на экране телефона, ровно как и час назад, игнорируя новые письма от Дэша, Эдриана и кого бы то ни было еще. За день до рокового вечера Брайар отправляла мне строчки песни «Glycerine» группы Bush. Строчки, которые говорили, что нужно жить сегодняшним днем. Строчки, которые так правдивы, несмотря на то, что я редкостный осел.
Я до сих пор помню ту ночь, когда включил ей эту песню. Она закрыла глаза, и ее невероятно длинные ресницы упали на круглые щеки. Ее черные армейские ботинки — я на девяносто девять и девять процентов уверен, что она упросила свою мать купить их, потому что я ношу такие же — были покрыты пылью и грязью и свисали с крыши моего пикапа, покачиваясь под музыку. Я наблюдал за тем, как она влюбляется в это песню. Это был первый раз в жизни, когда я мог что-то предложить Брайар. У меня не было денег. У меня ничего не было, но я дал ей эту песню, и она ей понравилась.
