– Фу-у-у! – ответили мы хором, скандаля, что Чжен – отличавшийся изысканностью речи – придумал такой тошнотворный сценарий. Надо отдать ему должное: он сразу вскинул руки, признав поражение.
– Ну, чего? – беспомощно осведомился он.
К сожалению, в ответ посыпались самые разные предположения. А может, когда мы позвонили, старый пень целовал взасос свою восьмидесятилетнюю беззубую жену, или соскабливал волдыри со своих вонючих ног, или мучил в подвале таких же детишек, как и мы, – потому что они не успели сбежать. Каждый сценарий – а были они один фантастичнее другого – порождал волну смеха; старикан с его колышущимся животом и безумной яростью превратился в чудовище из сказки, которое мы общими усилиями смогли одолеть. Мы так и нежились в лучах нашего общего триумфа.
– Нужно… нужно еще раз ему позвонить! Сходим туда в этом месяце, и в следующем, и еще через месяц! – предложил Цзянь, которого так и распирало от энтузиазма.
Мы выразили свое единодушное согласие – и едва расслышали слова А-Лам. Она произнесла их тихо, но они до нас долетели.
– А меня через месяц здесь уже не будет.
Тут же и восторг, и возбуждение схлынули. Мы почувствовали взаимную неловкость, никто не знал, что сказать. А-Лам покраснела от досады.
И тут вдруг слово взяла я:
– Нужно придумать что-то еще. Поинтереснее. До отъезда А-Лам!
Она взглянула на меня с удивлением. Я поймала и удержала ее взгляд. Остальные тоже смотрели на меня, и если в обычном случае мне было бы очень неприятно, на сей раз меня поддерживало чувство собственной правоты.
– А ведь Бжезинский приедет еще до отъезда А-Лам, верно?
– Да, и что из того? – негромко спросил Чжен.
– Ты что, не понимаешь? – запальчиво ответила я. – Неужели твои родители про это не говорят? Считается, что все должны сидеть по домам. В тот вечер, когда машины будут проезжать мимо, выходить никому не разрешается. Правительство запретило. А мы тогда… тогда…
Все смотрели только на меня. Я чувствовала их общее возбуждение. Слова мои сжались, усохли до настойчивого шепота.
– А мы выйдем. В последний раз. В последний раз перед отъездом А-Лам. Увидим кортеж…
Я умолкла.
Но никто не отвел от меня взгляда. Вид у них был встревоженный, однако я чувствовала, что их разбирает предвкушение. В таком возрасте это ощущается отчетливее: на миг мы стали одним человеком.
– Да, давайте попробуем! – воскликнул Цзянь.
Даже Цзинь поглядел на меня так, будто его это впечатлило. Вряд ли Фань до конца понял, о чем речь. В итоге все мы обернулись к Чжену. В таких вещах последнее слово всегда оставалось за ним.
Он призадумался, потом улыбнулся.
– Да, – сказал он, – давайте попробуем!
Несколько секунд мы молчали, словно заключили безмолвный пакт, пересекли черту, мы – каждый из нас – были потрясены тем, на что себя обрекли. В мрачных летних сумерках что-то внезапно переменилось. Да, это была скорее игра, но именно она заставила нас объединиться в этом серьезном связующем молчании, причем в той точке, в которой жизни наши должны были разойтись в разные стороны. И таким торжественным оказался этот момент, что не было ни смешков, ни шуток… ни слов. Вместо этого мы двинулись к дому. В молчании. Группа наша становилась все меньше, и мы кивали друг другу всякий раз, как кто-то сворачивал в ночь.
Остались только мы с Цзинем. Я была так поглощена тем, что сама же и придумала, что даже не заметила, что нас теперь всего двое.
Почувствовала на себе его взгляд.
Бледность кожи, странная неподвижность застывших глаз; на лице выражение тихого превосходства. Меня в очередной раз поразило, насколько же он отличается от всех нас. Возбуждение, необходимость действовать – все отхлынуло, оставив за собой усталость, раздражение, ворчливость. Хотелось затопать ногами, как делал по вечерам мой братишка, когда ему случалось перевозбудиться, но он все равно отказывался засыпать. Цзинь в тот момент показался мне особенно противным, особенно надменным. Будь он моим младшим братом, я вытянула бы руку и ущипнула его за обе щеки, чтобы исторгнуть у него поток беспомощных слез. Но со сверстниками я не была такой смелой. Кроме того, что-то в Цзине меня сильно смущало. Его отстраненность, обыденность его презрения. Он – единственный из всей нашей компании – не до конца в нее вписывался, и при этом в нем чувствовалось некое безразличие, которое выводило меня из равновесия. Он всегда был спокойным, уверенным в себе.
Я почувствовала, как напряглось все тело. Мы почти дошли до моей улицы. Хотелось нахамить Цзиню, стереть с его губ вечно играющую там легкую ухмылку. Но мне было не воплотить своих чувств в слова. Кончилось тем, что я повернулась к нему и заставила себя рявкнуть:
– Ты какого хрена наплел мне всю эту чушь? Про этих мертвых младенцев? Которые в дым обращаются?
Цзинь вздрогнул. Похоже, эта вспышка ярости очень его удивила. Я на миг почувствовала глубочайшее удовлетворение.
Он посмотрел в землю, потом опять на меня, задумчиво.
– Просто, видимо, хотел увидеть…
– Что увидеть?
– Увидеть, поверишь ты или нет. Ну… и ты поверила.
