Я последовала за бабушкой на задний двор, потом через газон, где трава спеклась в корку под летним зноем, где ящерицы стремительно перебегали с яркого света в тень, а муравьи суетились у круглых отверстий между стеной здания и твердой прогревшейся землей. Я следила за коренастой бабушкиной фигурой: она вразвалочку пересекала открытое пространство, залитое ярким сиянием позднего утра, и направлялась к разваливающимся сараям, которые будто сами выросли, а теперь жухли на другом конце поляны. Бабушка подошла к одному из сарайчиков, опасливо огляделась, пригнулась и зашла внутрь. Я пошла следом. Приблизившись, я ощутила совсем иную разновидность страха. Она ничем не напоминала панику, охватившую меня, когда я подумала про ласку, которая того и гляди выцарапает мне глаза. Это чувство было слабее, но в чем-то гораздо тревожнее. Я догадывалась, что сейчас увижу то, чего видеть не должна. Бабушкино поведение разбередило во мне нечто странное, взрослое, выходящее за пределы моего личного опыта. Вроде бы нужно прекратить, но какой-то глубинной частичкой души я ощущала, что слишком поздно.
Я неуверенно сделала несколько последних шагов ко входу в сарай, пригнулась, скользнула внутрь. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Внутри пахло зерном и застоявшимся теплом – такой воздух бывает в зернохранилище. Потом я увидела бабушку, скрючившуюся в тени, нагнувшуюся над чем-то. Смутно разглядела очерк небольшой выгородки, в середине ее стоял ящик. Я сделала еще шаг, подошва проскребла по сырой земле.
Бабушка развернулась и издала крик.
Я заверещала.
Она заморгала.
– Владыка небесный! Лапочка, я тебя за призрака приняла. Да что, во имя седьмого ада, с тобой такое, ты чего к людям подкрадываешься? Меня чуть инфаркт не хватил!
– Ты что тут делаешь? – нетвердо спросила я.
– Она спрашивает, что я тут делаю! Что я тут делаю?!
Бабушка угрожающе надвинулась на меня. Будучи ребенком, привыкшим уклоняться от оплеух взрослых, отбивать рукой удар учительской линейки и прикрываться от маминых побоев, я сжалась в комок. И тут услышала. Тихое, но отчетливое попискивание.
Бабушка замерла. Я посмотрела туда, где она только что стояла. Инстинктивно подалась вперед, вгляделась в полумрак. И различила на земле движущееся пятнышко.
– Что это? – спросила я зачарованно.
Бабушка посмотрела на меня, досадливо поджав губы. А потом что-то пробормотала – я не смогла разобрать.
– Что? – повторила я.
– Цыпленок, – буркнула она.
– Цыпленок?
– Курочка.
– Вроде тех, которых ты покупаешь на рынке, чтобы положить в суп?
– Да, – подтвердила она угрюмо.
– Но ты… ты ее не убила?
– Как видишь.
Я подошла ближе. Встала на колени. Птичка перестала трепыхаться, наклонила головку, взглянула на меня, снова затрепыхалась. Она клевала принесенное бабушкой зерно. При этом припадала на сторону, двигалась неловко, будто пьяная. Время от времени заваливалась на бок, но потом поднималась и ковыляла дальше. Когда глаза привыкли к слабому свету, я разглядела, что у курочки повреждена лапка, обмотана какой-то тонкой тканью.
– Она повредила лапку?
– Да.
– А ты ее лечишь, по-по?
– Да.
– А как ее зовут?
– Никак, глупенькая. Это ж цыпленок. Слыханное ли дело – цыпленку имя давать!
– Слыханное ли дело – бинтовать цыпленку лапу!
Бабушка стукнула меня по голове.
– Ай, больно!
– Вот и хорошо!
– Мне кажется, ее надо как-то назвать.
Я пододвинулась ближе. Курочка подняла головку. Видимо, ей я казалась гигантом, из тьмы проступало мое огромное лицо. Я попыталась улыбнуться как можно доброжелательнее, но вместо улыбки получилась гримаса. Сложно улыбнуться убедительно, если улыбаться нечему, а ты не сосредоточился. Но курочка, похоже, не обиделась.
– Я буду звать тебя Золушкой, – доверительно прошептала я.
Бабушка вздохнула.
– Не привязывайся к ней, маленькая. Это всего лишь курица.
– А зачем ты тогда ее спасла? И стала лечить?
Я почувствовала, что бабушка смотрит на меня.
– Больно она мелкая, даже для цыпленка. И лапка у нее вон переломилась.
– И чего?
– А того, что она хотя и мелкая, а дралась крепко. Чтобы выжить. А значит, став курицей, она научится быть сильной, сильнее всех остальных. И будет нести отличные яйца.
Я призадумалась. Логика у бабушки была несокрушимая.
– Можно мне ее подержать?
Бабушка кивнула мне сквозь полумрак.
Я медленно вытянула руки. Курочка замерла, но не попыталась убежать. Она как загипнотизированная следила, как я протягиваю руки, осторожно обхватываю ее пальцами. Я сжала ее в горсти, она дрожала крупной дрожью и была такая теплая, мягкая, живая. Наверное, именно тогда я и почувствовала к ней любовь.
Я принялась ласково поглаживать перышки. Бабушка встревоженно нагнулась вперед.
– Аккуратно, не дави…
Я посмотрела на бабушку, которая наблюдала за крошечной курочкой, и в глазах у нее светилось что-то вроде нежности.
