Я почистила зубы, оделась, прошлепала по холодному полу коридора. Решила, что мама с папой куда-то повели братишку. Тишина казалась непривычной. Притихли даже наши соседи, слышала я только голос птицы, где-то высоко, в свете солнца: нежное далекое печальное воркование. Жизнь вокруг замерла, и тем не менее я ощущала, как в груди распускается блаженство. Ощущение, что ты ненадолго остался один, что никто за тобой не следит, может оказаться до странности ценным для человека, жизнь которого в обычном случае заполняют писк маленького брата и суета родителей и соседей, постоянно пересекающих его орбиту.
И вдруг я услышала какой-то шорох. Замерла на месте, будто вор, пойманный с поличным. Шум раздавался из кухни. Животных в Пекине было хоть отбавляй: здесь жили свиные барсуки и енотовидные собаки, бурундуки и даже сибирские ласки. Мамочки, а если это действительно ласка? Они злющие, и, хотя живьем я никогда ни одной не видела, Цзянь мне как-то сказал уверенным голосом, что они очень опасные, потому что другу одного его друга ласка выцарапала по очереди оба глаза. Я совсем не хотела слепнуть. И дело было даже не в боли, а в том, что я потом больше никогда ничего не увижу, а об этом и помыслить-то было страшно. Как я буду жить? Придется отказаться от всех интересных вещей. А уж как в таком состоянии ходить в туалет…
Сердце заколотилось, и я решила, что дорого продам свою жизнь. Схватила один из папиных научных журналов, свернула в трубочку, получился – скажу без лишней скромности – довольно неплохой меч. Я зашагала в кухню, думая, что сейчас буду убивать. По мере приближения к цели решимость моя ослабевала. Тем не менее я заставляла себя двигаться вперед, добралась до двери, заглянула внутрь – и источник шума оказался у меня перед глазами. На кухне была бабушка, она стояла возле раковины и, как мне показалось, пересыпала какую-то крупу из коробки в мешок. Она почувствовала мое приближение, обернулась. Мы несколько секунд таращились друг на друга – я смотрела вверх, она вниз, обе с сильнейшим подозрением.
– Ты что делаешь? – наконец выдавила я, стараясь говорить как можно беззаботнее.
Бабушка тоже попыталась разыграть беззаботность.
– Суп собираюсь варить.
– Ты в суп столько крупы положишь?
Она сощурилась.
– Да. Я кладу в суп крупу. Это… старинный китайский рецепт.
Я приподняла бровь.
– Старинный рецепт?
Бабушка приподняла бровь.
– Именно так. Старинный китайский рецепт.
Бабушка, если ей нужно было оправдать что-то сомнительное, часто говорила: «Это старинное китайское снадобье», или «Старинная китайская традиция», или «Старинный китайский обычай». По большей части это означало, что она хочет и дальше делать то, что делала. Да, я была еще маленькой. Но ребенком я была вдумчивым, наблюдательным. И успела разобраться в некоторых сомнительных практиках своих взрослых родственников.
Мы с бабушкой еще несколько секунд смотрели друг на друга. Возможно, у меня разыгралось воображение, но похоже, кончики ее губ чуть приподнялись вверх, на них зарождалась улыбка.
– Ну, я пойду к себе в комнату. Мне на эти выходные много уроков задали.
– Думаю, это будет совершенно правильно.
Лицо бабушки выглядело непроницаемым, но глаза поблескивали.
Я вернулась к себе. Но не затем, чтобы взяться за уроки. Я напоказ захлопнула дверь, а потом сразу же открыла ее снова, совсем тихо.
Я ждала. Ждала. Для ребенка пять минут бездействия – целая жизнь. А я прождала за дверью не меньше десяти. Уже хотела все это бросить и тут почувствовала какое-то движение. Выглянула в щелочку. Передо мной мелькнула бабушкина крупная фигура – она стремительно шла по коридору. В руке она несла мешок с крупой. Шагала деловито, как гном из сказки: спина ссутулена, голова опущена, походка размашистая, целеустремленная. При этом двигалась она бесшумно. Оказавшись у двери в квартиру, открыла ее осторожно, аккуратно. Мягко притворила за собой. Я тут же вскочила. Метнулась к двери, выждала пару секунд, потом осторожно ее открыла. Высунула голову в коридор, увидела, что бабушкина фигура скрывается на лестнице. Прокралась следом.
