Двое караульных у входа сразу впустили инквизиторов, объяснив, что сеньор д’Арманьяк велел выполнять все их приказы; сам наместник еще спал. Интерьер дворца не шел ни в какое сравнение с роскошью Отпуля, однако пространство до атриума украшали великолепные гобелены и сундуки из ценных пород деревьев. Правда, времени любоваться убранством не было. Сопровождавший солдат указал на коридор слева – очень узкий, с голыми стенами. В конце его виднелась решетка, а за ней уходила вниз крутая извилистая лестница, которая, очевидно, вела к камерам.
– Вы отцы-инквизиторы? – спросил пожилой тюремщик, бессчетное число раз поворачивая ключ в замке. – Мы вас ждем. Мастер Бернар провел всю ночь с новым заключенным, и теперь ему не терпится передать его вам с рук на руки.
– Кто такой мастер Бернар? – поинтересовался Эймерик.
– Палач. Он хорошенько поработал, используя грузы и веревки. Я отведу вас в камеру.
– Нет, нет, – на лице Эймерика появилась брезгливая гримаса. Даже самому себе он не признавался, что пытки, на которых приходилось присутствовать, вызывали у него смешанные чувства влечения и отвращения. И то, и другое было ему неприятно, и по возможности он старался всего этого избегать. – Пусть светская рука делает свое дело, а мы займемся своим. Здесь есть комната для допросов?
– Конечно, есть. Там сеньор д’Арманьяк судит обычных людей. Я вас провожу.
Тюремщик повел их к другой лестнице, но спускаться не стал, а остановился на мокрой площадке, огражденной перилами.
– Эй, ты! – крикнул он кому-то внизу. – Приведи монаха! – потом взял со стены факел и осветил деревянную дверь. – Комната здесь, – кивнул он. – Сейчас я пойду вперед и зажгу факелы.
Эймерик и его спутники вошли следом и оказались в небольшом помещении, пол которого покрывала трухлявая солома. Под распятием стоял длинный стол с тремя стульями. По бокам – еще два столика, где возле чернильниц с длинными гусиными перьями лежали стопки бумаги.
– Стражников нет? – спросил Эймерик, горя нетерпением услышать признание пленника.
– Наместник нечасто устраивает допросы. Обычно правосудием занимается граф де Монфор. Я скажу солдатам, которые приведут заключенного, чтобы остались.
– Пока никого не впускайте. Нам нужно выполнить некоторые формальности. Я всех позову, когда мы будем готовы.
– Как прикажете, – тюремщик поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.
Отец Хасинто и сеньор де Берхавель опустились на колени в центре зала. Эймерик приказал им поклясться, что все услышанное они будут хранить в тайне, а потом оправдал их дальнейшие действия на случай, если придется снова прибегнуть к пыткам. Встал на колени сам и получил отпущение грехов от отца Короны.
После того как с формальностями было покончено, сеньор де Берхавель занял место за боковым столом, где лежала бумага и стояла чернильница. Эймерик объявил, что, учитывая исключительность дела, допрос будет проводиться тремя представителями инквизиции вместо четырех, требуемых процедурой. Потом позвал тюремщика и сел за стол под распятием, рядом с отцом Хасинто.
Вскоре вошли двое солдат, тащивших за собой совершенно голого юношу, в котором было трудно узнать наглеца Гвискара. Несчастный не мог стоять на ногах, и стражники волокли его за руки. Казалось, на теле монаха нет ни ран, ни даже царапин. Только руки слишком длинны, а ноги неестественно вывернуты. На локтях и на коленях виднелись кровоподтеки, как будто сосуды и мышцы порваны.
– Оставьте его там, – Эймерик показал на середину комнаты. Его голос звучал немного суше, чем хотелось бы, – значит, инквизитор нервничал, но держал себя в руках.
Стражники резко выпустили запястья пленника, и тот повалился на пол лицом вниз. Задергался, как большое насекомое, издав жалобный стон. Видимо, у него не было сил даже кричать.
– Да он совсем плох, – покачал головой отец Корона. – Сможет ли обвиняемый отвечать на вопросы?
– Конечно, падре, – ответил один из солдат. – Он просто очень ослаб.
Эймерик порылся в столе и нашел книжечку, обтянутую козьей кожей.
– Пусть поцелует Евангелие, – пока солдат исполнял приказ, инквизитор внимательно смотрел на пленника. – Если у тебя нет сил стоять, то по крайней мере сядь. Хорошо. А теперь отвечай. Клянешься ли ты на этой священной книге рассказать всю правду о содеянном и о том, свидетелем каких противоречащих христианской вере деяний ты был?
Юноша поднял мутные глаза и попытался что-то сказать. После некоторых усилий ему это удалось.
– Клянусь, – хрипло прошептал он. На лбу блестели капли пота.
– Нотариус, пишите, – продолжал Эймерик. –
– Гвискар де Л’Эспинуз, сын Жозефа.
