– К вам, сеньор, у меня тоже есть просьба, – повернулся Эймерик к наместнику. – Мне нужны дрова, масло, ветки и все остальное для аутодафе.
– Но ведь граф де Монфор обещал вам предоставить необходимое, – заметил отец Корона.
– Да, но этого недостаточно. Костер будет огромным. Потребуется очень много дров. И свежесрубленных тоже.
– Зачем вам сырые дрова?
– Так надо.
– Сделаю все, что в моих силах, – сеньор д’Арманьяк поднялся на ноги. – Но предупреждаю, придется дорого заплатить.
– Имущество осужденных покроет ваши расходы. В убытке не останетесь, можете не сомневаться. И еще…
– Слушаю.
– Я хочу, чтобы свидетелями казни стали все жители Кастра. Поэтому прошу издать приказ, который обязывает всех горожан старше девяти лет явиться в монастырь Святого Бенедикта Нурсийского во вторник утром. Кто не придет, будет признан виновным в ереси и предан суду.
– Хорошо, падре. Но не кажется ли вам, что вторник – немного рановато?
– Думаю, что вы справитесь. И если выполните мои распоряжения, то помимо вознаграждения я обещаю забыть о смерти одного доминиканца, которую должен бы расследовать.
Сеньор д’Арманьяк вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
– Во вторник у вас будет все, что нужно. Я сейчас же издам приказ, – он слегка поклонился.
– Благодарю вас, сеньор.
Эймерик с усмешкой проводил наместника взглядом. Потом посмотрел на отца Корону.
– Ну, что думаете? Я говорю о допросе.
– Даже поверить не могу, – покачал головой доминиканец. – Придумать план по осквернению крови всего человечества, поколение за поколением, до его полного исчезновения! Это же безумие! Да разве такое можно осуществить?
– Не знаю, можно или нет, однако подобная мысль довольно хорошо вписывается в логику извращенных религиозных убеждений, охвативших город. Идемте. Я расскажу вам обо всем по дороге.
При виде инквизиторов люди на площади, болтавшие между собой в тени, замолкали и бросали на монахов косые взгляды. Однако никто не проявлял враждебности – наоборот, стоящие поблизости почтительно здоровались и снимали шапки.
Эймерик не удостоил лавочников даже взгляда.
– Вы, наверное, сами замечали, как часто религиозные убеждения подспудно выражают чаяния разных слоев общества, – сказал он идущему рядом отцу Короне. – Здесь, в Кастре, сначала чума, а потом война стали причиной того, что у жителей зародилось особенное стремление – избавиться от столь хрупких смертных останков и навсегда избежать страха и страданий. На этой благодатной почве и распространились учения, проповедывающие умерщвление или истязание плоти как искупление, которое позволит окончательно избавиться от телесных мук. Однако у каждого сословия сформировались свои религиозные убеждения. Красильщики и бедные ремесленники обратились к катаризму, однако состоятельные горожане не могли довольствоваться таким примитивным вероисповеданием. Тогда Пикье увлек их собственной гностической теорией, достаточно сложной, причудливой и притягательной. И они ее приняли.
– Но его учение чудовищно!
– Зато удовлетворяет сословие, которое, презирая тех, кто ниже, всегда завидовало тем, кто выше. Предметом зависти к дворянству, помимо всего прочего, могут считаться свобода поведения и, скажем так, определенный вкус к извращениям. Их и позаимствовал Пикье из двух разных ересей, соединив в придуманной им вере. Поэтому местные толстосумы без колебаний отправили детей в монастырь на Сидобре. А если кто-то и не хотел, то подчинился, чтобы не стать изгоем.
– Неужели никто из жителей Кастра не уберегся от ереси?
– Крестьяне, – подумав, сказал Эймерик. – Но они живут не в Кастре.
Тем временем инквизиторы пришли к таверне, возле которой днем и ночью дежурили солдаты д’Арманьяка. Эймерик обратился к старшему – тот, сидя на земле, играл со своими людьми в кости.
– Ко мне никто не приходил?
– Нет, падре, – он вскочил на ноги.
– Идите. Сегодня вы мне больше не понадобитесь.
Солдаты собрали кости и ушли. Эймерик посмотрел, не направляется ли кто из прохожих в сторону таверны.
– Уже, наверно, Шестой час? – спросил он отца Корону.
– Скоро пробьет.
– Тогда человек, которого я жду, вот-вот появится. Если, конечно, он согласился прийти.
В таверне хлопотала Эмерсенда, очевидно, считавшая, что период ее заточения на кухне истек. Эймерик совершенно о ней забыл, не стал упрекать в нарушении приказа, а просто спросил:
– Что нового?
– Ничего. Правда, я тут кое-что вспомнила…
– Потом. А сейчас принеси лимонада, если есть, и займись своими делами.
Эймерик и отец Корона сели за стол; Эмерсенда поставила перед ними кувшин, в котором плавала лимонная кожура. Ожидание затянулось, а между тем чудовищная жара забралась даже в это полутемное помещение. Как только колокола пробили Шестой час, в дверях появилась тень.
Вошедший оказался тем самым юношей, который кричал «Да здравствуют
