Рассеянно кивнув, Эймерик поднялся к себе в комнату. Долго молился, распростершись на полу перед распятием. Потом на несколько часов забылся чутким, беспокойным сном.
Проснулся с рассветом и, полный нервного возбуждения, спустился вниз. Пекло уже вовсю, на улице – ни ветерка. Значит, костер будет хуже разгораться, зато его легче развести.
Инквизитор надел чистую выглаженную рясу и, несмотря на жару, черный плащ и скапулярий. Тщательно выбрился – впервые за время пребывания в городе. Выйдя из таверны, остановился под навесом.
Окинул взглядом дворец епископа и красноватые фасады домов. Его охватило такое сильное волнение, что в горле встал ком. Еще несколько часов – и он наконец насладится финальным аккордом своего тщательно выверенного плана. Однако сделанное им будет настолько трагичным, что это станут обсуждать повсеместно. А инквизитору хотелось быть лишь свидетелем событий – незаметным, невидимым среди его главных героев. Сейчас – улыбнулся про себя Эймерик, – он не отказался бы превратиться в бестелесное скопление духа, парящее во вселенной. Но сегодня ему предстояло выйти на первый план, вести церемонию и смотреть своим жертвам прямо в глаза.
К счастью, совесть инквизитора была спокойна – точнее, почти спокойна, – ведь он ни на шаг не выходил за рамки жестких правил, строгих предписаний, догм и взглядов, которые принял как свои собственные. Нет, чувство вины не помешает постановке пьесы, которую просто необходимо сыграть в этом городе; в конце концов, она полностью созвучна его внутренним ощущениям.
Солнце только-только начало подниматься над горизонтом. Навстречу Эймерику из дворца епископа шли двое молодых доминиканцев – это их собрата убили в таверне. Инквизитор о них почти позабыл. Монахи несли большое знамя, в центре которого был нарисован крест из сучковатого дерева, слева – ветка оливы, а справа – меч. Их обрамляла вышитая надпись: «Exurge Domine et Judica causam tuam. Psalm 73» [18].
– Установить его во дворе аббатства, магистр? – спросил один из доминиканцев.
– Нет. Унесите на колокольню. Знаете, как туда попасть?
– Нет.
– Идите через заднюю часть аббатства. Вход в колокольню – на углу клуатра. Через двор пройти не пытайтесь. Он закрыт.
Монахи отправились выполнять распоряжение. Вскоре колокола пробили Первый час. Ставни домов начали распахиваться, и на улице появились прохожие. Услышав пожелания доброго утра, инквизитор решил вернуться в таверну.
Тем временем из своей комнаты спустился отец Корона.
– Вы по-прежнему не хотите поделиться своими планами? – по лицу доминиканца было непонятно, что он чувствует.
– Я не стану ничего рассказывать. Поверьте, отец Хасинто, так будет лучше.
– А какая участь ждет семью катаров, которых вы хотели казнить?
– Я освободил их прошлой ночью, – пожал плечами Эймерик. – Они не должны расплачиваться за чужие грехи. Вы же сами сказали, это просто бедные крестьяне.
– Знаете, как называют вас здесь, в Кастре? – улыбнулся отец Хасинто.
– Нет.
– Святой Злодей. Потому что жители до сих пор не понимают, хороший вы или плохой.
– Скоро меня никто не будет никак называть, – раздраженно махнул рукой Эймерик.
Хмурая Эмерсенда подала лепешки, а к инквизиторам спустился сеньор де Берхавель, одетый в элегантное черное одеяние с широким воротником и облегающие штаны. Закончив скромный завтрак, они все вместе направились к выходу. На пороге Эймерик окликнул хозяйку таверны.
– Не приходите в аббатство, что бы ни случилось. Ясно?
– Но вы же сами приказали…
– Я и без вас помню свой приказ. Делайте, что сказано, оставайтесь здесь.
– Хорошо, – Эмерсенде явно не хотелось пропускать столь важное событие, как казнь.
Улицы оживали. Хотя до аутодафе еще оставалось больше двух часов, люди шли к аббатству целыми семьями, громко разговаривая. Приводить детей было запрещено, но некоторые несли на носилках стариков. Туда же направлялись группы бегинок с тяжелыми четками. Несколько продавцов напитков несли доски, из которых можно сделать прилавок.
Возле дворца д’Арманьяка было многолюдно. У дверей стояли оруженосцы и слуги. Солдаты наместника, человек сорок, выстроились перед зданием. Заметив доминиканцев, они с металлическим лязгом опустились на одно колено и склонили головы. Эймерик кивнул им, благословляя.
– А вы не боитесь, что солдаты бросятся на помощь богатым горожанам, когда поймут, что те приговорены? – негромко спросил отец Корона.
– Сеньор д’Арманьяк заверил меня в обратном, – ответил Эймерик. – Но так или иначе солдаты не сыграют значимую роль. Что бы ни происходило, они останутся за монастырской оградой.
Сеньор де Берхавель, знавший о планах инквизитора больше отца Короны, бросил на монахов странный взгляд, но промолчал.
У единственного входа в аббатство царили шум и суета. Здесь уже собралась толпа. Эймерик пробрался к сторожевой будке и назвал сторожу, крайне взволнованному, свое имя.
– Что вам приказано? – сухо спросил инквизитор.
