Мать старалась воспитывать сына в дисциплине и строгости, чтоб и самой себе, и всему свету доказать, что отец в семье — это не что иное, как ненужный пережиток, и что в любом случае она и одна способна предоставить сыну все необходимое. Истоки подобных взглядов, разумеется, издавна стали интересовать Сергея, однако попытки выяснить, кто же был тот, кого он, как и все другие дети, мог бы называть отцом, ни к чему не привели: мать тут же переводила разговор в другое русло. Она, мол, для своего сына остается всем — и матерью, и отцом, и этого — если он умный мальчик и любит свою маму — вполне должно ему хватить.
Поэтому Сергей стал все реже и реже спрашивать у нее об отце. Тем более что не прошло так уж много времени, как ему все разъяснила соседка-дворничиха, высокая грузная женщина, очень крикливая и, по сути, недалекая. Сергей строгал во дворе какую-то палочку подаренным дедом единственным перочинным ножом, а она начала кричать — иначе просто не умела, — что нет ей никакого покоя из-за этих байструков. «И нечему удивляться, — кричала она на весь двор, — если матери только одно могут: выпустить их на свет, а не следить за ними, отцы же косят где-то собакам сено, вместо того чтобы взять хворостину и отхлестать хулигана». К крикам дворничихи все привыкли, пропустил бы мимо ушей ее слова и Сергей, если б не было в ее визгливой и недалекой брани такого оскорбления, как «байструк». Что означает это слово, Сергею объяснил семиклассник Андрей. Байструк, сказал он, это тот, кого мать нагуляла, не выходя замуж, иными словами, незаконный ребенок. «Вот как ты, — показал он пальцем на Сергея и, чтоб было ясней, спросил: — Ты хоть раз видел своего отца? Нет? Значит, он не захотел жить с вами, как положено по закону, и потому ты — незаконный, а по-простому байструк».
Каким-то там незаконным Сергей никогда себя не считал, поэтому объяснения Андрея принял без особой печали, только с того времени в душе его появилось и с годами стало крепнуть недоверие к матери. В чем-то она, как видно, была виновата перед ним и перед людьми, если не может рассказать все, как было: и про отца, и про то, почему он не захотел жить с ними.
Во всем остальном отношения между Сергеем и матерью были хорошие. В ее педагогической системе не было места сюсюканьям и нежности, необыкновенно вредным, по ее мнению, в воспитании мальчика, поэтому она всегда держалась с ним суховато-спокойно и имела привычку долго и подробно рассуждать на темы жизненно важные, необходимые: как стать трудолюбивым, воспитанным, умным и старательным. Слушая ее, Сергей всегда смотрел ей прямо в глаза, согласно кивал головой, сам же при этом думал, как бы поскорее удрать из дома — в кино или просто прошвырнуться с ребятами.
Мать убеждали в пользу наставлений широко раскрытые, ясные глаза сына и полнейшее, не подлежащее сомнению его согласие с ними. Если же сын делал что-то наперекор ей, она, разумеется, печалилась, но мальчик так искренне каялся, обещал исправиться, загладить вину, что просто нельзя было ему не поверить. Да и какие, по сути, были у него провинности?
Прогулял, не пошел на занятия в школу, вырвал из дневника страницу, на которой стояла двойка, — так на то же он и ребенок. Напроказить, нашалить, выйти на определенное время из-под контроля — какой мальчик его возраста не делал того, что было следствием здоровья и детской непоседливости.
Сама ли мать так решила, или же, приезжая в гости, ее навел на эти мысли дед, однако провинности Сергея никогда не вызывали дома великой бури. Зависть к мальчишкам, у которых были отцы, с годами у него прошла, потому что сколько раз получалось, что одна и та же неприятность для Сергея кончалась, молчаливым укором матери, для многих же его дружков — синеватыми полосами на спине от отцовского ремня. Да и вообще этот народ — отцы — может довольно сильно портить настроение детям. Мать же была, что называется, своим человеком.
Экономист по образованию, она работала в научно-исследовательском институте торговли. Ее служебные связи с директорами крупных магазинов весьма пригодились Сергею, когда он понял, что некоторые изъяны своей внешности можно с успехом сгладить модными, яркими «шмутками». «Шмутками» называлась почему-то каждая вещь из его гардероба — от плавок до дорогого кримпленового костюма.
Умение модно одеваться уже в школьные годы стало много значить и при выборе друзей. Их объединяло чувство исключительности, необычности, которое держалось на чрезмерно смелых экспериментах с одеждой. Считалось, например, последним шиком надевать прямо на голое тело драную водолазку или драный пуловер, нацепить на цепочку металлический крестик и ходить в таком виде по улицам, дерзко заглядывая в глаза встречным. Как и крикливая, скандальная одежда, подбирались и высказывания, оценки знакомых. В чести были модные словечки, неведомо кем, какой мудрой головой придуманные. «Не возникай», «не выступай» — если кого-то нужно было остановить, оборвать, «кент» и «чувак» — при обращении, «чао» — при прощании.
