Охотно повторяли при каждом подходящем случае, что работа любит дураков, и даже тот из дружков Сергея, кто, как и он сам, умел иной раз посидеть над книгой или над схемой транзистора, старался не признаваться в этом перед компанией, поскольку подобное признание очень повредило бы авторитету «виновника». Вот похваляться, во много раз преувеличивая, что схватил хорошую отметку на уроке или на зачете, даже не взяв в руки учебник, или что прогулял несколько дней, притворившись больным, или кого-то обвел вокруг пальца, обманул, проявив сноровку и житейскую хитрость, — это одобрялось, поскольку подчеркивало исключительность, било по каким-то темным, не до конца понятным и острым чувствам.
Что правда, то правда: в их компании никогда не было настоящих хулиганов, истинных, закоренелых правонарушителей. Сергей и сейчас довольно часто встречает прежних своих дружков. Тот окончил институт и прилично устроился, та удачно вышла замуж, так что ее даже не узнать в озабоченной, хлопотливой домашней хозяйке, кто-то работает в телеателье, откормил животик и поглядывает на тебя при встрече сытыми, с холодноватым блеском глазами. И все же на каждого из них наложила отпечаток та, юношеских лет, компания. Сергей позднее много думал об этом, и когда ему открылась истинная правда, весьма разочаровался.
Всех их объединяла, оказывается, самая обычная серость, поверхностность, отсутствие каких-либо серьезных мыслей и намерений. Мода менялась чуть ли не каждый год, на смену узким брюкам приходили широкие, вместо остроносых ботинок стали носить ботинки с тупыми носами, после пестрых галстуков завязывали строгие, однотонные, замыкался один круг, начинался другой, все оказывалось известным, старым, неинтересным, то же, что виделось в заветных юношеских мечтах, что-то значительное и красивое, что хотелось отыскать в жизни, становилось все более далеким и словно бы неправдоподобным, ненастоящим. И оставалось ощущение обиды и обмана…
Нет, если подумать, самый незаметный в школе, тихий и послушный Сашка Вайкуль, этот вечный зубрилка, с отличием кончает университет, решает какую-то головоломную задачу, за что ему тут же присваивают звание кандидата наук, да еще говорят, что он — будущее научное светило. А тот же Казик Войтовский, парень-огонь, шутник и гитарист, с горем пополам добивает техникум и превращается в самого обыкновенного куркуля с животиком под модной финской рубашкой, с толстым обручальным кольцом на правой руке, с холодными, как у волка, глазами. Смотрит, и так и кажется: приценивается, прикидывает, сколько можно с тебя содрать. Любит повторять услышанную где-то фразу: «С милым рай и в шалаше, только чтоб был с телевизором», — намекает на свою халтурную работу в телеателье. Притом еще и подмигивает, сыто, коротко хихикает.
Вот так и каждый из их прежней компании. Спросишь про жизнь — один скажет на сто двадцать, другой на сто сорок или сколько-то еще рублей, на том разговор и кончается. Разве только кто-нибудь пощупает полу пиджака Сергея, поинтересуется, где достал, а потом многозначительно вытянет шею: ну да, у тебя же мать…
Мать… Ну что она, мать? Она хотела ему добра. Может, не умела по-настоящему с ним справиться и все же по-своему поддерживала, прощала, помогала. Был конкурс в институт народного хозяйства, она бегала, искала знакомых, ждала у подъезда после экзаменов — и его приняли в числе пяти процентов. Продержался целых два курса, однако будущая профессия товароведа так и не смогла высечь в его разборчивой душе огонь, заинтересованности. Сергей выбрал ветеринарный. Название института было чем-то наподобие модерновой, диковинной рубашки…
После ветеринарного его понесло как по колдобинам: был и автослесарем, и конюхом — взяли как бывшего студента ветеринарного института, — работал в нескольких конторах, названия которых давно уже успел забыть, три месяца учился на философском отделении, и вот наконец мать нашла для него курсы математиков-программистов…
Если говорить честно, направляясь сюда, куда его приняли опять-таки, благодаря какому-то знакомству матери, он и не думал выкидывать каких либо фокусов. Завелся же от равнодушно-деловых вопросов начальницы: «Где учились? Где работали?» Сама, наверно, еще вчера сидела за партой, а уже успела усвоить привычки, даже интонации замшелого бюрократа. А уж их — ого! — Сергей насмотрелся — перебиравших разные там справки и бумажки, касающиеся его прошлого. Каждый такой начальник подписывал приказ о зачислении с видом, который лучше, всяких слов говорил: по закону, мол, я могу с треском вытурить тебя из этого кабинета, но, думаю, ты и сам у меня не задержишься.
Сергей и не задерживался, иначе он просто проявлял бы непочтительность к такому начальнику: нельзя же, чтоб он ошибался, такой мудрый и предусмотрительный.
