Выпили, начали беседу о том о сем, сейчас и не вспомнишь, о чем, и тут прибежал младший сын Малевича, студент автотехникума, Присел к столу, стад торопливо хватать еду с тарелок — проголодался, рассказывая с полным ртом, как там в техникуме они, студенты, выступили против преподавателя, который грубил и оскорблял ребят, и вот теперь это дело разбирает комиссия, преподавателя, наверно, снимут с работы.
Малевич слушал сына молча, когда же тот, перекусив, убежал, сказал недовольным тоном:
— Вот, брат, студент пошел — преподавателей с работы снимает.
— А если плохой тот преподаватель, так чего на него смотреть? По шапке — да и долой. Неважно, кто снимет…
Малевич засопел, заскрипел стулом — первый признак того, что собирается всерьез отстаивать свое мнение.
— Я не конкретно про этот случай… Вообще, как вижу, для нынешней молодежи не существует авторитетов… Преподаватель там или кто еще…
— А если не конкретно, так вообще глупо, — не слишком-то выбирая слова, сказал Петрович.
— Что ты называешь глупостью? — так и взвился Малевич. — Для меня на фронте это было силой, благодаря которой мы победили. Авторитет старшего, авторитет власти — основа дисциплины, если хочешь знать…
— Сравнил хрен с редькой — фронт, дисциплина… Кто же против дисциплины? И сына твоего возьми — разве он против дисциплины, против старших? Просто нынешние любят своей головой, своими мозгами пошевелить. А ты привык всю жизнь командовать — вот и не терпишь, если кто-то слово тебе поперек скажет…
— Я был в армии, не у тещи на блинах. А армия держится на дисциплине, на приказе — не на уговорах…
— Что ты мне объясняешь, как маленькому? Я, по-твоему, не был в армии?
— Сколько ты там был… Да и когда? А я всю свою жизнь в строю. Да к тому же фронт… От звонка до звонка… Вот побыл бы в моей шкуре…
— Мне и в своей не сладко было…
— Ну да, просидел всю войну в своем доме.
— А ты один, бедненький, и воевал. Только что-то слишком быстро тебя попросили из армии…
Петрович прищурил свой светло-синий глаз, как делал всегда, когда ему удавалось особенно больно уколоть Малевича. И этот прищур, пожалуй, больше, чем слова, выводил Малевича из равновесия.
Так случилось и на этот раз. Малевич весь кипел от злости и сказал первое, что пришло в голову, не до конца даже осознав что:
— Да… Я-то воевал… Я-то воевал… А ты… ты тут, можно сказать, работал на немцев…
Только проговорив эти слова, Малевич понял, что сморозил глупость.
Спокойный, насмешливый и неторопливый Петрович схватил Малевича за воротник рубашки и влепил оплеуху. Малевич ответил, и только крик женщин привел их в себя.
Они молча разошлись и не встречались, наверно, полгода. Но потом увиделись в городе, поздоровались, поговорили, выпили по кружке пива, и никто даже не вспомнил тот случай, разговаривали так, словно бы ничего не случилось, потому что стыдно было вспоминать тот случай, да и, честно говоря, им не хватало друг друга…
Но мир между ними, был недолгий. Ясный и твердо очерченный взгляд на вещи Малевича не мог ужиться с шаткими безответственными рассуждениями Петровича. Конечно, Малевич понимал, что и он кое-когда допускал перегибы, во, главное, как он говорил, у него была твердая, раз и навсегда принятая платформа, сбить с которой его не удастся никому.
Порой ему казалось, что это начинал понимать и Петрович, в последнее время он все реже и реже вступал в споры, больше слушал, чем говорил, и тогда Малевич с удовольствием думал, что сила его логики подействовала даже на такого задубевшего скептика, как Петрович.
Думая так, Малевич незаметно подошел к железнодорожному переезду, за которым был его дом.
Переезд был открыт, и Малевич прибавил шагу, чтоб успеть до поезда, потому что иной раз какой-нибудь тяжеловоз может задержать на переезде минут на пять.
Желание поскорей перейти шлагбаумы приглушило мысли о Петровиче, и Малевич заинтересованно огляделся вокруг.
Стоял светлый осенний день, тихий и грустный. Желтоватый свет солнца мягко проливался на землю, улица, застроенная деревянными домами, проглядывалась далеко, почти до противоположного края. Асфальтированный тротуар был усыпан желтыми липовыми листьями, которые приглушали шаги и сухо шелестели под ногами. Мимо проезжали машины, и после каждой из них лицо обдавало запахом горелого бензина, за которым снова набегала волна чистого холодноватого воздуха. Малевич задерживал дыхание, когда пахло бензином, а затем всей грудью вдыхал чистого воздуха. Он следил за своим здоровьем с того времени, когда врачи обнаружили у него первые признаки стенокардии. Тогда при встречах с Петровичем он начинал отказываться от выпивки, чем давал тому тему для бесчисленных насмешек и довольно обидных шуток. Появлялась мысль совсем бросить пить, но трудно было представить, как они сядут за стол с Петровичем, с чего начнут свой бесконечный разговор-спор. А от этого отказаться никто из них уже не смог бы…
«Ну вот, — подумал Малевич, — теперь придется. Можно и…»
