Дочка Зина уже ходила в первый класс. Прокопович только диву давался, как быстро она выросла, смотрел, как длинноногая светловолосая девочка, высунув кончик языка, старательно выводит что-то в тетради, и все не мог привыкнуть к мысли, что эта девочка и есть его родная дочь, его кровь, его продолжение в жизни. По правде говоря, жена и теща давно уже отгородили его стеной от ребенка, потому что всегда с каким-то ревнивым недоверием следили, чтоб он не наделал какой беды, если у него появлялось желание побыть с ребенком. Ну, да он не очень злился на них из-за этого. Только иной раз, когда начинал ощущать отчужденность дочки, становилось обидно, что живет вот рядом родной человек, но он в то же время почти не знаком тебе. А потом и обида пропала — привык. Да так было и удобней — никаких хлопот. И когда он слышал от кого-нибудь на работе жалобы на неприятности, на непорядок в доме, в душе радовался, что у него все хорошо.
Подходя к дому, который они ремонтировали, Прокопович вспомнил, что прежде всего нужно зайти в сорок восьмую квартиру, договориться с хозяевами. Три дня по утрам и вечерам он стучал в эту квартиру, но никто не отвечал. Через соседей он попросил, чтобы кто-нибудь был там сегодня утром, потому что в подъезде это была последняя квартира, где не перестелили пол, а на пятки плотникам уже наступали штукатуры.
Прокопович поднялся на второй этаж, позвонил. В этот раз на звонок отозвались, с треском щелкнул замок, и дверь открыла молодая женщина с перевязанными черной лентой волосами, светлыми надо лбом у корней, где успели отрасти после парикмахерской, а на концах и с боков — рыжеватыми, и это сразу бросилось в глаза Прокоповичу, который в одно мгновение окинул взглядом всю фигуру женщины — ее полноватые стройные ноги, стан, широковатый в бедрах, но подтянутый в талии, высокую грудь, видневшуюся в вырезе халатика белую шею.
Прокопович поздоровался, объяснил, по какому делу пришел.
— Ага, знаю, — сказала женщина низким грудным голосом. — Проходите, пожалуйста.
Она закрыла за ним дверь и первая пошла по маленькому узкому коридорчику, говоря на ходу:
— Мне передали соседи. Да я и сама знала, что когда-нибудь придется делать, ремонт. Не было бы счастья, да несчастье помогло, — невесело пошутила она. — Сын у меня заболел. Обычно же мы в это время расходимся: я — на работу, он — в садик.
Квартира была двухкомнатная. В передней комнате стояла тахта, сервант с секретером был открыт, и на нем лежали книга и коробка с нитками, в углу возле окна стоял телевизор на прямых тонких ножках. Пол был застелен пестрым ковром.
Едва Прокопович вошел в комнату, как пол под ним жалобно заскрипел, каждая половица запела на свой особый лад.
— Музыка что надо, — отметил Прокопович, и женщина охотно подхватила:
— И не говорите. Так скрипит — жить нельзя. Утром встаю и стараюсь ходить как можно тише — но нет же: как только заиграет эта музыка, Вадик тоже сразу просыпается. Просто спасения нет.
— Ну все, теперь конец вашей музыке, — сказал Прокопович. — Когда можно начинать работу?
— Да хоть сегодня.
В это время дверь второй комнаты со скрипом отворилась, и Прокопович увидел мальчика лет пяти, темноволосого, худенького, с перевязанным горлом.
— Вадик, что ты! Сейчас же ложись! — приказала женщина. — Забыл, что сказал доктор?
— Мне скучно, мамка, — захныкал мальчик, наморщив свой белый лобик.
— Я тебе сказала — ложись! Скучно ему… Не нужно было снег есть. Иди в постель.
Тот неохотно направился к кровати, и слышно было, как с каждым его шагом поскрипывали доски пола.
«Вон ведь, как рассохлись, — подумал Прокопович, — даже под мальчиком стонут».
— Если начинать сегодня, то нужно, чтоб кто-нибудь вынес все это из комнаты, — Прокопович показал глазами на сервант.
Женщина виновато улыбнулась.
— У нас некому выносить, — сказала она.
— А где же муж? — спросил Прокопович.
— В командировке.
— Тогда нужно его заменить, — подмигнул женщине Прокопович.
Обычно такие шутки выходили у него лихо, с намеком, но обидными не казались и вынуждали отвечать тоже какой-то шуткой, после чего между хозяевами и им, Прокоповичем, устанавливались простые, дружеские отношения, которые были очень выгодны на работе. Но эта женщина вовсе не ответила на слова Прокоповича, будто и не слышала их, только спустила в землю глаза и щелкнула выключателем, гася свет в кухне.
«Ишь ты, какая серьезная, — подумал Прокопович. — Но знаем мы эту серьезность. Как раз та, что шутит, ничего плохого без мужа не сделает. А такие вот скромные, сдержанные на все способны».
Сделав подобную оценку хозяйке, Прокопович потерял к ней интерес и сказал обычным своим голосом, в котором слышались деловитость и озабоченность:
— Тогда мы переставим сами. Вы только сверните ковер и перенесите в другую комнату мелкие вещи. Я сейчас приду.
