Продолжить дальше свою мысль он не успел, потому что внезапно словно бы темное облако застлало редкую голубизну неба, оно как будто заслонило собой весь свет, с немыслимой тяжестью опустилось на плечи. Вот где подстерегала Малевича страшная правда всего того, что случилось, вот когда понял он безвыходность положения, в которое поставила его смерть Петровича. Того уже не будет никогда, ни-ког-да… В безвозвратном прошлом остались разговоры с Петровичем, его упрямство и нежелание понимать совсем простые вещи, навсегда исчезла возможность доказать Петровичу свою мысль, в чем-то убедить — пусть даже и не убедить, а просто поспорить, поссориться, схватить друг друга за грудки и во всем этом ощутить неразрывную зависимость одного от другого, живое продолжение дружбы, что началась с той поры, как помнит себя Малевич. И вот этого никогда уже не будет — пусть хоть мир перевернется вверх ногами — не сядут они вдвоем за стол, не забубнит что-то под нос Петрович, не прищурит хитровато свой синий глаз…
Мимо Малевича промчался грузовик, обдал облаком синего едкого дыма. Малевич ощутил, что ему не хватает воздуха. Напряженно, с болью застучало сердце, поплыли перед глазами желтые, цвета опавшей листвы, круги.
Малевич вынужден был остановиться, опереться рукой о деревянный забор. Потом ему немного полегчало, сердце отпустило, и он, переставляя ноги, как больной, стал переходить переезд.
Возле своего дома он совсем пришел в себя, только не проходила, собравшись тугим клубком в горле, острая боль сожаления.
Его ждали за столом у Маруси, жены Петровича, но дома он достал из холодильника графинчик с водкой, тарелку с холодцом и присел за кухонным столом.
Зашел младший сын Генка. Увидев в руках отца графин, он удивленно поднял брови.
— Решил помянуть Петровича, — объяснил Малевич.
— Ясно, — сказал Генка, — вы с ним, кажется, всю жизнь вместе были…
— Да, большой кусок, ничего не скажешь… И вот конец нашей дружбе.
— Интересный был мужик, — сказал Генка. — И справедливый.
Малевич выпил, понюхал корочку хлеба.
— Эх, Генка, Генка, каким он товарищем был…
Генка недоверчиво хмыкнул:
— Вы же все время с ним спорили.
Малевич сердито постучал по столу краем вилки.
— Спорили, — передразнил он сына. — Что ты понимаешь… Иной раз он… того… высказывался не совсем правильно… Я поправлял его. А знаешь ли ты, что он однажды спас меня от смерти? Про это ты знаешь?
— Откуда же? Ты ведь не рассказывал… — недоуменно пожал плечами Генка.
После вспышки раздражения отец какое-то время сидел молча.
— Рассказал бы, что ли, — несмело попросил сын.
— Да что тут рассказывать… Давно это было — в детстве. Спрыгнул я в болотце удилище вырезать да и попал в топь, в волчий глаз. Затягивает меня, засасывает, а поблизости никого. Кричу, надрываюсь, потому что вижу — концы мне. И нужно же, чтоб как раз недалеко оказался Петрович… Какой Петрович — Юзиком тогда его звали. Он и вытащил.
Малевич помолчал, затем сказал то, что держал глубоко внутри и что пришло там, возле переезда:
— Я… так и остался в долгу перед ним… Не отблагодарил… Опоздал я, Генка…
Снова острая тоска стиснула сердце. В уголках глаз наливалась светлым блеском горькая старческая слеза.
Из всех плотничных работ Прокопович больше всего любил перестилать полы. Тут и заработать можно неплохо, и в тепле весь день, да и интересно хоть краешком глаза заглянуть в чужую жизнь, потому что всегда находилось что-то такое — может, даже незначительный пустяк, — в чем виделся весь человек, его привычки и характер.
На этот раз дом попался большой, в сто сорок квартир, так что до весны не справиться, и Прокопович с охотой садился каждое утро на пятый номер трамвая и вскоре привык к нему, как к старому знакомому, так что не хотелось даже думать, что когда-то снова придется менять маршрут, как не раз бывало до этого.
Работал Прокопович в ремонтно-строительном тресте бригадиром. Ничего себе была работа. Правда, сосед говорил, что в своем телеателье зарабатывает вдвое больше. И хоть он мог прибрехнуть ради форса, все же Прокопович любил при случае вспомнить этого соседа, пожаловаться на свое начальство, на низкие расценки. Однако работу менять не собирался, как не собирался что-либо менять в своей жизни.
Восемь лет назад он женился на невысокой, бойкой и веселой продавщице хлебного магазина. Сначала жили в общежитии строителей, потом, когда родилась дочка, получили квартиру. Когда-то веселая продавщица от недосыпания, от домашних забот и вечных пререканий с покупателями превратилась в нервную, крикливую женщину, быструю на слезы и незаслуженные упреки. Но присматривала она за мужем хорошо, после получки не шныряла по карманам, пытаясь отыскать спрятанную пятерку.
