Прокопович в свою очередь с какой-то особой приязнью думал об этом мальчике. Такой смешной выдумщик, фантазер: вот пожалуйста — придумал какую-то золотую воду, хоть стой, хоть падай. И некапризный. Больной, а не плачет, отпустил на работу мать, остался дома один. Нет, сына все же иметь лучше, чем дочку. Его девчонке вон уже восьмой год, но она ни за что не останется одна в квартире. Что и говорить, славный парнишка этот Вадик…
И только в одном не хотел признаваться перед самим собой Прокопович: что за этими его размышлениями о Вадике неотступно стоял образ женщины с чистым белым лицом, с рыжеватыми после давней окраски волосами. Прокопович намеренно гнал от себя мысли о ней, потому что они приносили с собой какую-то смутную тревогу, этого же чувства Прокопович всегда боялся, боялся подсознательно, инстинктивно, потому что оно всегда выбивало из привычной, укатанной жизненной колеи.
И получалось, что Прокоповичу и вообще-то не стоит думать об этой женщине, потому что он слишком ценит свой семейный покой и не станет рисковать им неведомо ради чего.
И все же он не мог избавиться от какой-то тревоги, похожей на ту, что рождается в душе на вокзале, когда твой поезд опаздывает и ты не знаешь, сколько еще придется его ждать…
Он вырывал гвозди, забивал клинья между досками, снова забивал гвозди, разговаривал с Вадиком, рассказывавшим про Петьку из их садика, про обманщика Петьку, который будто бы видел какое-то кино про чертей, которое никто, кроме него, не видел, и все потому, что черти разговаривают там на непонятном языке, поэтому никому больше это кино показывать нельзя.
Прокопович сказал, что Петька все это выдумал, что такого фильма нет, и Вадик тотчас же согласился с ним, принявшись рассказывать теперь про свой садик, и так незаметно настал час обеда, когда Прокоповичу захотелось есть и он развернул свой пакет, в котором были два вареных яйца, два больших ломтя батона, намазанных маслом, ветчина и соленый огурец.
Прокопович снова нарезал перочинным ножом огурец и ветчину и пригласил «к столу» и Вадика.
На этот раз мальчик не отказался, с большим аппетитом принялся уплетать батон с маслом и ветчиной. Огурца Прокопович ему не предлагал, так как знал, что при ангине его есть нельзя.
За едой и застала их Галя, когда вернулась с работы. Как могло случиться, что Вадик ел не очень-то свежий батон, яйца, ветчину? Она ведь всегда едва ли не со слезами упрашивает сына съесть кусочек шоколадного сырка, который он больше всего любит. Нет, этот дяденька просто волшебник…
Она лукаво наклонила голову, прищурила в улыбке глаза:
— Как видно, у дяденьки есть и свой такой же сынок, потому он и научился кормить маленьких мальчиков. Так сколько лет вашему сыну?
— Да нет, у меня совсем нет…
— Что, может, вы и неженатый?
— Выходит, так…
— И почему же так опоздали?
— Не очень и опоздал… С этим никогда не поздно. Когда б ни женился — все вовремя. Сколько, по-вашему, мне лет?
— Ну, тридцать четыре — тридцать пять…
— Вот и ошиблись. Тридцать два.
— Это потому, что вы такой большой… Но все равно: давно уже пора иметь свою семью.
Сначала Прокопович просто решил пошутить, когда говорил, что не женат, но теперь вдруг и сам начинал верить в то, что сказал: будто бы он вольный казак и не женился только потому, что не попалась хорошая девушка, — вот хоть бы и ей, Гале, возьмет и предложит руку и сердце.
И чем дальше, тем больше нравилась ему эта игра, тем крепче связывал он себя в мыслях с Галей. Легкий приятный туман окутал ему голову, сделал столь легким то, что несколько часов назад казалось еще таким невозможным. Вот, например, как просто и легко было бы ему сейчас встать с тахты, стряхнуть с комбинезона хлебные крошки, взять Галю за руку, сказать… Нет, даже ничего не говорить, это не нужно, только посмотреть в глаза, и все…
Как видно, на его лице отразилось что-то из этих мыслей, потому что Галя вдруг смутилась, покраснела, отвернулась в сторону Вадика и стала поправлять повязку на его шее.
— Сейчас, сыночек, я дам тебе лекарство, и укладывайся спать…
— Не хочу спать, не хочу… — скривился Вадик, но Прокопович быстро встал с тахты:
— Давай так, Вадик: я схожу на работу, а ты поспи.
— А вы еще придете сегодня?
— Обязательно…
Тогда Вадик согласился, Прокопович же снова пошел к отставнику, где работал Володька.
После работы он вместе с Володькой зашел к артисту. Оказалось, там нужно сделать антресоли над дверью для разной мелочи. Володька сбегал за досками — и антресоли были готовы минут через двадцать. Артист незаметно, как бы прячась от кого-то, сунул в карман Прокоповича пятерку.
Потом Прокопович вспомнил, что в сорок восьмой квартире нужно поставить на место сервант и тахту, а в спальне освободить место для работы на завтра, и он снова позвал с собой Володьку.
Тот, едва увидел Галю, сразу заиграл своими ямочками, затараторил:
— Пришли грузчики, хозяюшка. Яичницу на сковороду, бутылку на стол — и хоть весь твой дом передвинем на другое место.
— Помолчи хоть минутку, пустозвон, — попросил его, слегка смущаясь, Прокопович.
