После этого разговора они больше не здоровались. Игорю же просто хотелось выть от злости и разочарования. Попробовал как-то пригласить Алену в театр, в кино, пытался заговаривать с ней на переменах, ждал после занятий, несколько раз пытался проводить домой, когда выходила одна, без своего гениального Олега, но она вообще не принимала его в расчет. Будто вовсе не существовало такого человека. Она же даже начала ему сниться. Теперь он спал беспокойно и стал плохо выглядеть, так что тренер с тревогой спросил, не выпивает ли он, основной член команды, по крайней мере финалист в ближайших отборочных соревнованиях. Нет, Игорь и не думал выпивать — ему вообще не нравилось это занятие. Любовь стала для него наваждением. Ни на минуту не переставал он думать о том, что есть на свете эта русоволосая девушка, волосы собраны в свободно спадающий тяжелый узел на затылке, с лицом белым и красивым. Алена же — что нужно было ему как воздух и вода — совсем не хотела его признавать, ее нисколько не интересовал его коронный номер — левый хук, каким он посылал в нокаут противников; она очарована усатым дистрофиком, который только и делает, что прикидывается дурачком на сцене.
Игорь похудел. Лишится еще нескольких килограммов — его переведут в полутяжелую весовую категорию, где очень сильные боксеры. Но черт с ней, с этой категорией, да и с самим боксом, если внезапно мир полетел вверх тормашками. Зачем ему солнце, и трава, и лето, и загорелые девушки в купальниках, если среди них он не увидит одну — высокую и гибкую? Зачем весь этот мир, его прошлое, нынешнее и будущее, если все в нем свелось к тому, что Игорь Комаров не сможет целовать и ласкать Алену, называть ее своей, одной-единственной?
А еще недавно белый свет казался ему устроенным очень разумно и надежно. И жить было приятно, воспринимая все окружающее словно созданным только для тебя, словно дано оно тебе в полное владение и, по правде говоря, только вместе с тобой и стоит чего-то под этим добрым солнцем. История — набор мудреных, не имеющих конца сказок, Иван-царевич там или Карл Великий — какая разница, если они не имели к тебе никакого отношения, не восхищались твоим коронным левым, не могли достать ни фирменных джинсов, ни дисков с записями ансамбля «Абба»? Во все, что происходило раньше или должно было произойти где-то впереди, верилось смутно, без твердой убежденности, что это правда. Правдой же было только то, что можно было увидеть, потрогать, понюхать и попробовать. Любимым словом Игоря было слово «чушь».
«Чушь все это!» — мог сказать он однокурснику, который, вернувшись откуда-то, начинал рассказывать о красоте мест, где побывал. Чушью он объявлял культуру майя, проект туннеля под Ла-Маншем, интересный диспут в соседней группе на тему о том, как стать подлинным эрудитом. Чушью становился даже Мохамед Али, с которым у Игоря Комарова не было встречи на ринге, а потому, естественно, не могло подтвердиться и всеобщее признание успехов Али и его спортивного мастерства.
Зато не был чушью двор, где вырос Игорь. Зачеты в институте, тренировки, сборы, компания знакомых парней на углу двух улиц — все это, конечно, тоже не было чушью. А еще — ласковое и звонкое лето, трава, и солнце, и волейбольный мяч над пляжем, и «Бони М» на магнитофонной кассете, и всеобщее признание твоих заслуг — все конкретно ощутимое, знакомое и радостное, что называлось жизнью, юношеством, молодостью и здоровьем — о! — очень многое не было чушью, и Игорю, как, между прочим, и многим из нас, оно давалось по праву существования, подобное право, разумеется, было у каждого, но ты об этом не думал, потому что был уверен, что свет создан только для тебя, и незачем тут ломать голову.
Увлеченные рассказом, даже не самим, рассказом, а какой-то злой веселостью, что слышалась в словах парня, загоралась в его маленьких глазках, мелькала в скупой усмешке, мы не заметили, как поезд замедлил ход и наконец остановился. Из окна купе виднелись рельсы и несколько маслянисто-черных цистерн. Перрон и вокзал находились по другую сторону пути.
В коридоре зашумели, затопали, раздался чей-то смех. Дверь нашего купе резко открылась, в него заглянуло несколько молодых мальчишеских лиц, за парнями промелькнули и легкие девичьи фигуры.
— И тут занято — что за напасть!
Дверь снова с грохотом закрылась и отсекла последовавшие за этим нежданным вторжением слова шумной молодой компании:
— Нигде нельзя найти желанного уединения! — Эти слова дурашливо пропел звонкий высокий голос, и сразу же вслед за ними раздался взрыв смеха.
— Веселая публика, — снисходительно отозвался мастер. — Все их радует, все веселит — такой возраст.
