Вообще-то со всеми в группе Сергей легко нашел контакты и наладил добрые отношения, даже Курдымова и та иной раз отзовется на его слова легкой шуточкой, и только Куц оставался к нему глухим как стена. Подсовывал свои шпаргалки — вот и все, собственно говоря, шефство над ним.
Антонина в это время была занята какой-то большой задачей. Сидела со Шлыком, что-то мозговала, потом куда-то ездила, много разговаривала по телефону, принимала, когда приезжали, заказчиков. Сергей знал, что Антонина руководит недавно, что многие относились к ней настороженно, выжидая, как она будет вести себя дальше. Софа Панкова, если не слышала Курдымова и не было в комнате самой Антонины, говорила, кривя лицо, и передразнивая кого-то, по-видимому ту же Антонину:
— Поду-маешь… — Говоря это, она морщила нос и оттопыривала верхнюю губу. — Мы такие важные стали. Начальство… Теперь с нами только официально, только на «вы»…
Сказать что-то более вразумительное у нее не хватало ума или же просто не было оснований. Правда, Шлык при этом согласно хмыкал в своем углу и крутил головой, словно слова Софы очень уж его забавляли. Для Сергея же Антонина была начальник как начальник — стоит на определенном расстоянии, строгий, несколько суховатый. Однако иною он ее не знал и никогда не видел. А так внешне все словно бы было в порядке. Хотя нет… Внешне Антонине как раз не подходила эта должность — молодая, красивая, тоненькая. С ней можно было сходить в кино или в кафе. А тут нужно подчиняться, как непосредственному начальству. Ну да что там, с женщинами Сергей умел находить общий язык, даже с начальницами. Только вот короеда ничем не проймешь — хоть из пушки по нему стреляй.
И Сергей начал обстрел. Не из пушки, разумеется…
— Даниил Павлович, — говорил он, отдавая вечером программу, — вот, возьмите вашу фурку.
— Что-что? Какую еще фурку? — не понимал Куц.
— Вы не знаете, что такое фурка? — удивлялся Сергей. — Так называется гайка, которой привинчивается автомобильное колесо. Очень малая резьба… Когда я работал автослесарем, мне поручали привинчивать и отвинчивать фурки… Полдня — привинчиваешь, полдня — отвинчиваешь. Очень интересно… Вот и эта программа — будто та же фурка…
— Глупости все это, — злился Куц. — Если вам не интересно писать подобные программы — я вас не заставляю.
— Почему не интересно? — повышал голос Сергей. — Главное — она нужна. Как та же самая фурка. Не закрутишь — и автомобиль с копыт. Правильно я говорю?
— Не понимаю вашего юмора, — старался окончить разговор Куц, снова склоняясь над программой, однако Сергей по-прежнему говорил, обращаясь к нему:
— Даниил Павлович! В каждом деле есть свои фурки, и кто-то должен их привинчивать — это я понимаю. Да к тому же и вообще не знаю, что именно завинчиваю в вашей программе, — может, и какую-то важную деталь. Понимаю: когда-нибудь я научусь привинчивать гайки на отлично — и вы мне поручите другую операцию, не правда ли? Пока ж еще рано — вот и приходится удовлетворяться фурками.
Его блекло-синие глаза смотрели при этом очень искренне и серьезно. Куц не знал, что отвечать, смущался, ерзал на стуле и все старался поскорее углубиться в работу.
— Не мешайте, не мешайте, — только и просил он, Сергей же при этом оглядывал сотрудников хитроватым взглядом, и от того, как они смешливо щурились, ему самому становилось легче: казалось, все-таки отомстил Куцу за программы-фурки.
А на днях он и вообще купил короеда. Узнав, что он перешел сюда из-за квартиры, стал говорить громким шепотом Шлыку (это вообще проверенный прием: если хочешь, чтоб тебя услышали, говори громким шепотом):
— Слушай, Гена, ты слышал? Говорят, управлению выделяют десять квартир. Только на нашу группу не дали ни одной — все пошли электроникам и связистам.
Со Шлыком они договорились заранее, поэтому тот ответил также шепотом:
— Ходят слухи. Только мне не надо…
Куц перестал писать, несколько минут сидел неподвижно, потом направился к выходу. Рассказывали, будто он тут же пошел к Метельскому, начал выяснять отношения, пока ему не объяснили, что никаких квартир сейчас нет и его просто купили.
В тот день Сергей с особым удовольствием сдавал свою программу. Молчаливая злость Куца тешила сердце Сергея.
И все же рано или поздно нужно было поднимать бунт. Не для того поменял Сергей Тимченко десяток профессий, чтобы стать челядинцем у какого-то там короеда. Однако бунт должен быть эффектным, красивым, должен надолго нарушить покой короеда, хорошенько вывести его из равновесия.
Искать новую работу, конечно, не хотелось — его «трудовая» и так испещрена многими и многими записями, кроме того, он же еще, по сути, даже не проверил, какой он программист, — хороший или так себе. Да и, может, короед даст ему наконец какое-то серьезное задание.
