И тогда к Сергею стали приходить всевозможные, не очень-то веселые мысли относительно того, что это значит, когда не везет в жизни. Теперь он мог бы сказать, что несчастливый человек — это тот, которому до чертиков надоело слоняться без определенных планов, без интересного дела, без знания своего точного места в жизни. Ты словно бы такой же, как и все, но видишь — того или другого держат на работе, ценят, считаются с его мнением, с его точкой зрения, не дай бог такому завести речь об увольнении — сразу же забегают все от вахтера до начальника. А ты будто пустое место. Работаешь, ну и работай, ничего особенного, ничего выдающегося никто от тебя не ждет, лишь бы беды не наделал. Вздумаешь уволиться — неси заявление, даже не спросят, зачем и почему ты это делаешь, куда решил податься.
Вот ты и зубоскалишь, стараешься придумать какую-то хлесткую фразу, чтоб обмануть самого себя.
Сергей и в самом деле работал на автокомбинате учеником слесаря, его действительно поставили там отвинчивать и привинчивать фурки. Кто другой, наверно, покрутил бы их, покрутил, а потом пошел к мастеру: давай, мол, более интересную работу. Он же, Сергей Тимченко, так не умел. Придумал более оригинальный способ выразить свое недовольство. Однажды нарочно начал путать все подряд — передние колеса старался закрепить туда, где стояли задние, задние — на место передних. Мастер, заметив это, с тревогой подумал, не чокнулся ли парень. Тот же стал доказывать мастеру, что все может быть, — от такой однообразной работы люди его возраста очень часто становятся шизиками — это, мол, доказал один известный немецкий ученый. Так что он, Сергей Тимченко, как раз и является жертвой вконец однообразной работы.
Мастер, конечно, рассердился, предложил пойти со своими фокусами в цирк, а еще лучше — к тому самому немецкому ученому и еще немного дальше. Сергей после этого распрощался с автокомбинатом, перед Гариком же Бодровым, сидя в кафе, развил теорию насчет того, что на грязной работе тебе очень легко могут запачкать душу чьи-то грязные руки. Гарик соглашался и со смаком потягивал вино — угощение Сергея.
Теперь у Сергея работа как будто не грязная. Чистая у него теперь, можно сказать, работа — благодари мамочку, постаралась. Однако снова ничего не получается, снова хочется вместо передних колес привинтить задние…
Вот он тихонько сидит за своим столом — временно, впрочем, своим, пока не вернется из командировки некая, неизвестная Сергею Галя Кострицкая, — сжимает голову ладонями, смотрит на пока еще чистый лист бумаги, на котором нужно написать для Куца очередную программу-фурку, и с обостренной отчетливостью понимает, что его снова постигла неудача. И гори они огнем, поиски какого-то особого, необыкновенного занятия: может, лучше устроиться с мамочкиной помощью лаборантом куда-нибудь на кафедру, получать прожиточный минимум и бить баклуши, как и раньше, ни о чем не думая и ничем не беспокоясь. Или поступить грузчиком на торговую базу. То-се перенес с места на место, тому-сему помог достать туфли или японский зонтик — вот тебе и бизнес…
От таких отчаянно, безнадежных мыслей тихая злость на себя, на Куца, на всех его новых сослуживцев так и заклокотала в душе у Сергея. Он посмотрел на чистый лист бумаги, правда, не совсем чистый, а расчерченный — обычный бланк для математических программ. Куц ждет, когда он напишет тут нехитрые значки-символы, вот он сейчас и напишет один символ, только немного подождите, уважаемый мистер короед.
Несколькими быстрыми штрихами Сергей нанес на бланк свой «символ» и, ощущая, как от злорадства, от мстительного чувства в груди все так и подрагивает, поднялся, подошел к Куцу и положил перед ним лист.
Куц, как всегда, строчил что-то шариковой ручкой. Он машинально хотел было подложить под низ своих бумаг программку Сергея, однако краем глаза все же посмотрел на нее, и что-то не совсем обычное заставило его оторваться от работы, растерянно пробормотать:
— Что это? Что это?
— Моя фурка, — спокойным голосом ответил Сергей. И тогда Куц все понял. Сначала он потянулся было за своей палкой, чтоб огреть по чугунному лбу этого нахального, паскудного битника, однако сразу же унял такое желание — выйдет не очень прилично, еще расценят как хулиганство, и потому может дойти до начальства. Поэтому он, опершись на палку, встал из-за стола, взял принесенную Сергеем бумажку и положил ее на стол к Антонине.
— Полюбуйтесь, пожалуйста, какие программы пишет мой помощник. — От волнения голос его дрожал.
Антонина взяла бланк программы, на котором был нарисован большой кукиш, затем сказала:
— Вы только не волнуйтесь, Даниил Павлович. Сейчас мы разберемся… Что это значит, Тимченко?
