Она подняла бланк, все увидели кукиш и громко рассмеялись. Антонина сразу же поняла, что делать этого не стоило. Как можно будет теперь серьезно и строго разговаривать с Тимченко, если вся группа умирает от хохота? Смешного тут, по правде говоря, мало, но Антонина понимала, что смех идет не столько от этого рисунка, сколько от желания посмеяться, поиздеваться над Куцем, который до смерти надоел каждому.
— Я уже сказал Даниилу Павловичу, — объяснил ободренный всеобщим смехом Сергей, — это моя фурка. Какая ему разница, что там будет написано или нарисовано, — он же все равно потом перепишет в свою программу сам, откорректирует и так далее… А это моя последняя фурка.
— Не понимаю, что должно означать это ваше слово, — строго сказала Антонина, не поддаваясь общему веселью, — а вот что последняя — с этим можно согласиться.
Куц, передав рисунок подшефного начальству, решил уже была возвратиться на свое место, однако веселье, охватившее вдруг всю группу, досадное ощущение обиды, которую нанес ему этот длинноволосый битник, на мгновение затуманило ему голову.
Он изо всех сил стукнул палкой по полу и крикнул высоким, дрожащим от гнева голосом:
— Вам всем весело! Вам весело! — Губы его дрожали, дрожали и руки, глаза лихорадочно бегали по лицам сослуживцев, ни на ком, впрочем, не останавливаясь, и смех начал понемногу утихать. — Вы… радуетесь, что этот недоучка, этот жалкий клоун выкинул неприличный номер… Радуетесь, да?.. Радуетесь, что на ваших глазах обидели человека, который, в отличие от вас, приходит сюда работать, а не зубоскалить. Да? Который знает в сто раз больше, чем вы все, вместе взятые… Да? Ну, давайте, давайте, чего это вдруг воды в рот набрали? Это же так приятно: почесать язык, потрепаться в адрес чудака, что не разделяет коллективной тупости, коллективной лени, коллективной пошлости. Ну, Шлык, где твое жизнерадостное гигиканье? Почему вы не падаете со стула, Панкова, от хохота? Сейчас вам представился случай вдоволь посмеяться — потому что в любой другой момент можно умереть от смеха оттого, что вы работаете в группе математиков-программистов! Оттого, что вам и работа гардеробщицы не под силу, потому что не сможете разобраться в цифрах, что стоят на номерках… — Он стоял спиной к Антонине, однако теперь повернулся к ней лицом: — Вас можно только поздравить, Антонина Ивановна, со столь блестяще укомплектованным коллективом!
После его слов все ошеломленно притихли, и было отчетливо слышно, как тяжело припадает на левую ногу Куц, направляясь к своему месту, как сухо поскрипывает кожа на его протезе…
— Ну-у, Куц, ну-у, Даниил Павлович, — заговорила первой Панкова. — Спасибо за то, что наконец-то высказался. Праведник, видите ли, нашелся, гениальный математик. Да я делаю те же программы, что и вы, так что нечего нос задирать, а вот то, что вы зарабатываете тут квартиру, это каждому известно. Вам и нужно спину гнуть…
«Панкова и тут остается верной себе, — подумала Антонина, — несет чепуху, в которой, может, и есть капля правды, однако куда больше базарной бабьей несдержанности и пошлости…»
— Панкова! Немедленно замолчи! — крикнула Антонина, однако не так-то просто оказалось утихомирить рассерженную, заведшуюся от резких и все же во многом справедливых слов Куца.
— Слушай, Панкова, — подошла к ней Курдымова. — Если не замолчишь, то я не знаю что сделаю… — Она посмотрела на тяжелый мраморный пестик, стоявший на окне и принесенный сюда неведомо кем и когда. Курдымова показала на него шутки ради, но Панкова мгновенно умолкла, тяжело дыша, села на стул.
— Вот что, братцы… — стараясь говорить миролюбиво и весело, словно ничего, ровным счетом ничего не произошло, Курдымова окинула всех насмешливым взглядом. — Как выяснилось, у нас есть о чем поговорить. Так, может, и проведем на следующей неделе профсоюзное собрание, а? Как ты, Антонина? Как раз пора выбирать нового профгрупорга.
— Я не против, — сказала Антонина и позвала к своему столу Сергея. — Тимченко, напишите объяснительную записку по поводу своего поведения. На собрании мы и решим, что с вами делать.
— Могу написать хоть целый роман, — ответил Сергей. — Только учтите: главная мысль будет следующая: Сергей Тимченко, герой будущего моего автобиографического произведения, категорически отказывается быть холуем у кого бы там ни было…
— Ты бы лучше меньше кривлялся, парень, — сказала Курдымова, и от ее тихих, спокойных слов Сергею почему-то стало стыдно…
