Только он один и просидел все время, пока длилось собрание, не проронив ни слова. Остальных же приходилось останавливать, поскольку у каждого, видите ли, возникали какие-то мысли и соображения относительно работы группы. О Сергее и его кукише как-то само собой забылось, и только в конце, когда Антонина спросила, какое решение принять относительно Тимченко, Ханцевич предложила предупредить его. С этим все согласились.
Профгрупоргом снова выбрали Курдымову. Та пригрозила: «Подождите, черти, загоняю вас по культпоходам, в шею буду гнать на собрания!..» Однако в ответ только посмеялись.
Когда расходились, уже стемнело. Незадолго до конца собрания прошел мелкий дождик, он сделал сверкающим асфальт, и в нем отражались красные огни машин, светлые блики рекламы и вывесок магазинов. Над головами желтовато поблескивали троллейбусные провода — в тех местах, где они освещались уличными фонарями. Воздух был влажный, приятно холодноватый.
— Давай подышим немного свежим воздухом, — предложила Курдымова. — Пройдемся по улице Горького, потом я сяду на семерку, а ты уже, считай, дома.
Антонина согласилась. После их душной, шумной каморки в самом деле хотелось побыть на воздухе. Сейчас как раз и машин мало, да и дождик промыл улицы.
Перед самым концом работы звонил Алексей, спрашивал, нужно ли ее встречать. Хотя она еще с утра сказала: «Не нужно, будет собрание». Как видно, забыл.
— Пройтись — это всегда хорошо, — сказала Антонина, — но у меня еще не готов обед на завтра.
— А, — махнула рукой Курдымова, — брось ты думать об этих домашних делах. Хватает и на работе…
— Но за меня никто о них не подумает.
— А муж зачем? — Курдымова взяла ее под руку, объяснила: — Не могу иначе, привыкла так ходить со своим многоуважаемым… Так вот, про мужа… Гляжу я и думаю: что-то слишком ты его изнежила. Он у тебя как кот гладкий.
Вот это и не нравилось Антонине в Курдымовой — бесцеремонность, категоричность суждений и оценок. Ее нисколько не тревожит, что кому-то такое обхождение может быть неприятно. Ну зачем она так говорит об Алексее…
— Ты не обижайся, — словно угадала ее мысли Курдымова. — Я тоже в молодые годы такой же дурой была. Все сама делаю — за всеми уберу, почищу, помою, а теперь — дудки. Грязные носки — вот тебе ванная, постирай, хочешь есть — возьми, что заготовлено в холодильнике, приготовь и поешь.
— Не такая уж ты храбрая, как хочешь казаться, — оборвала ее Антонина. — Сама жалуешься, как много дел дома.
— Ну, не без этого. — Курдымова переменила ногу, чтоб попадать в такт шагам Антонины. — Да не спеши ты, куда так бежишь? — потянула она за руку Антонину. — Живой будет твой Алексей.
Антонина ничего не ответила. Они молча прошли мимо небольшой толпы у троллейбусной остановки, и только тогда Курдымова, вздохнув, сказала:
— У тебя дети пока еще маленькие — мало и забот. А у меня уже выросли. Димка в девятом классе, Светка в шестом…
— Ты смотри, — заметила Антонина, — у тебя мальчик тоже на три года старше девочки. Теперь, как видно, стало модно иметь двоих детей. У одной моей подруги тоже…
— Я вот о чем говорю, — гнула свое Курдымова, — большие дети — большие заботы. Вот Димка мой… Сам собрал магнитофон, записывает какие-то нелюдские песни, часами их слушает. Сядет и слушает, будто какой брамин ловит голос Будды. А на днях по контрольной двойку схватил. Спрашиваю: какая хоть была задача — не знает. Подумать только: не решил задачу по алгебре, сдал пустой листок и напрочь выбросил из головы. Хоть бы что-то шевельнулось в душе, задело: как это так, я — да и не смог? В чем дело? Почему? Нет! Не решил — ну и ладно. Ну я же ему и всыпала… А какой толк? Молчит, и все: ты, мол, говори сколько угодно, я же буду делать, что мне одному хочется. Просто горе с этим парнем…
— Он же у тебя имеет способности к рисованию, потому, наверно, и не интересуется алгеброй.
— Где там! Уже и рисовать бросил. Говорю же: целыми днями просиживает со своим магнитофоном…
— Я тоже боюсь за Владика, — пожаловалась Антонина, — слишком уж не любит серьезного дела. Тут есть своя причина: или же их тянет к тому, что мы с тобой не можем понять, или сами виноваты — не смогли пробудить интерес к чему-то серьезному, настоящему.
— Кто его знает… Но разве только мы с тобой? Возьми этого самого Тимченко. Тоже вот вырос, в лес глядя…
— Да, да, не очень-то мы сегодня с ним строго…
— Откуда тут строгость, если каждый из нас сам бы с превеликим удовольствием поднес кукиш этому Куцу?
— А ты видела, какие программы он пишет? Действительно, делает один примерно столько же, сколько и вся группа…
