Конечно, если захотеть, можно принять его слова за обычный наговор, но разве он, Шлык, станет выдумывать что-либо, утаивать правду, принижать чьи-то заслуги? С задачей «Строймонтажиндустрии» до сих пор не можем разделаться, дисциплины никакой, в группе возникают столкновения, как, например, у Куца с Тимченко. Он ничего не имеет ни против Тимченко, ни против Куца — они тут меньше всего виноваты, виноват руководитель, который не способен рассчитать силы, учесть характер каждого сотрудника, чтоб не допускать подобных ошибок. Разве все это выдумки, не факты? И если он рассказывает о них начальнику управления, то только для того, чтобы было на пользу группе. Разве смолчать, скрыть правду было бы полезнее? Кроме того, у него есть личные основания ничего не утаивать.
Такие мысли одолевали Шлыка в то время, как он подробно выкладывал Дмитровичу свои замечания относительно работы группы и, в особенности, ее руководителя.
Дмитрович сделал какую-то заметку на страничке календаря, поблагодарил Шлыка и отпустил его. «Все же психолог ты неплохой», — подумал он о себе…
Вошла секретарь, положила на стол какую-то бумагу. Дмитрович стал читать ее — бумага оказалась протоколом милиции. В нем говорилось, что математик-программист Сергей Тимченко нарушил правила уличного движения. «Мелочь», — решил Дмитрович, однако в глаза бросились, строки: «…переходил улицу в неположенном месте, был в нетрезвом состоянии, что могло создать аварийную ситуацию на указанном участке».
Он отодвинул бумагу в сторону, задумался. Как правило, подобные дела разбирались по раз и навсегда установленному порядку: на первый раз ограничивались обсуждением на общем собрании, во второй раз выносили строгий выговор, и уже только на третий раз, что, кстати, случалось крайне редко, подписывался приказ об увольнении виновника. Причем только в том случае, когда снова отмечалось, что человек находился в нетрезвом состоянии…
Однако тут совсем другой случай. Тимченко этого — Дмитрович отлично помнит — принимал на работу Метельский. Он еще заходил с приказом, просил подписать — сын одной знакомой, сирота. Вот теперь Дмитрович и покажет этому сироте, как нарушать в нетрезвом состоянии правила уличного движения, как пользоваться заступничеством главного инженера, уважаемого товарища Метельского.
«Да нет, эта уж слишком, это мелочная месть, да и рассуждать так весьма некрасиво, — пристыдил себя Дмитрович. — Для увольнения Сергея Тимченко есть более важное основание: начальник управления твердо решил свернуть работу отдела, тьфу ты, прорабского участка Кунько. А если так, то нужно и сокращать кадры. С этого Тимченко и начнем. И так будет до тех пор, пока некоторые не убедятся, что хозяином тут был и будет тот, кому это положено по штату».
Дмитрович взял листок бумаги, написал: «Отделу кадров. Подготовить приказ об увольнении». И размашисто расписался.
Антонина уже начала засыпать, когда зазвонил телефон. «Сколько раз собирались поставить розетку, чтоб можно было выключать, — со злостью и обидой подумала она, идя в переднюю комнату, — да так и не собрались».
И непонятно было, на кого она больше сердилась — на себя или на Алексея.
— Алло! — сказала она чуть хрипловато. В трубке слышались, шорохи, треск. — Я вас слушаю… Это ты, Алеша?
— Извините, что звоню, — голос в трубке словно бы поперхнулся. Очень знакомый голос, однако сразу не узнаешь чей…
— Кто это говорит? Слушаю вас, — повторила она нетерпеливо.
— Это Тимченко, Сергей. — Он совсем не к месту засмеялся.
«Что еще за шуточки? Что он задумал, этот Тимченко?»
— Тимченко, я слушаю вас, — строго сказала Антонина, снова ощутив себя руководителем группы.
— Помните, меня вызывали в отдел кадров? — спросил он.
«Что это за привычка: говорить с каким-то дурацким смешком?»
— Прекрасно помню. Ну и что же?
— Меня уволили, — сказал он и снова засмеялся.
— За что? Когда? Алло!.. Вы не шутите? — И, успокоившись, требовательно сказала: — Расскажите, все по порядку.
— Что тут рассказывать — уволили, и концы… Я звоню вам, потому что сегодня в ночную не выйду. Предупреждаю…
— Бросьте вы с этой ночной… Можете рассказать толком, что там у вас стряслось?
— В двух словах вот что. Месяц назад мы с товарищем немного выпили. Вышли на проезжую часть улицы, чтоб, значит, скорее перейти. Нам — штраф. Денег же с собой не было. Ну, регулировщик составил протокол, велел, чтоб заплатили и принесли в ГАИ квитанцию. А я забыл! Теперь оттуда пришла бумага — меня и вытурили…
— Идиотизм какой-то! — сердито проговорила Антонина, сердясь и на бестолковость этого Тимченко, и на деятелей из отдела кадров, так поторопившихся с увольнением. Хотя отдел кадров тут и ни при чем.
— Слушайте меня, Тимченко, — строго сказала она. — Вы подождите меня там, на работе. Я сейчас приеду.
— Да что вы, Антонина Ивановна, — словно бы испугавшись чего-то, выкрикнул Тимченко. — Не нужно приезжать, отдыхайте. Да и вообще, что уже можно сделать, если приказ подписан… — последние слова он проговорил без всякой надежды.
— Без паники, слышите? Все, ждите меня там.
