«Да что за день сегодня выдался, — подумала она, — одни неожиданности. Ну и Кунько, ну и товарищ начальник: заметил красивую женщину!.. Это приятно, конечно, когда тебя считают красивой, только пусть бы он больше не говорил об этом, никогда не позволил себе ни единого намека. Лучше уж механическая логичность, чем такие сюрпризы… Женщину, которая тянет тяжкий воз, нельзя волновать подобными признаниями… Они сбивают дыхание, лишают сил — вот так, товарищ Кунько…»
В комнате программистов были Куц, Межар, Марина Трусова, Курдымова — остальные то ли отдыхали, то ли отлаживали свои программы в вычислительном центре института гигиены, где им выделили, на нынешнюю неделю по три часа машинного времени в утреннюю смену. Тимченко в комнате не было.
— Не видели, где Тимченко? — спросила Антонина у всех, однако ответила одна Курдымова:
— Где-то тут был… Я у него спросила, зачем пришел с утра, если был в ночной, не ответил. Между прочим, ты ведь тоже работала ночью. Зачем притащилась?
— Есть дело. — Антонина прикинула, стоит ли сообщать новость, решила, что можно, и сказала, чтоб услышали все: — Тимченко нашего уволили…
Марина Трусова, и вообще-то очень экспансивная, от ужаса округлила глаза:
— Ай-яй-яй, как жаль, как жаль… Что же теперь делать?
Межар поискал что-то в ящиках своего стола, пробормотал:
— Куда это подевалась резинка? — И добавил: — А я уже успел к нему привыкнуть.
Куц оторвался от работы, посмотрел куда-то за окно, поерзал на стуле и снова принялся писать.
И только Курдымова спросила о том, о чем следовало в первую очередь спросить:
— А за что его уволили?
Антонина рассказала. Курдымова, Межар и Трусова стали каждый на свой лад обсуждать случившееся, Куц по-прежнему писал, Антонина же выглянула во двор, на улицу, заглянула еще в несколько комнат, надеясь увидеть Тимченко, однако того нигде не было. И снова злость на этого неуравновешенного, легкомысленного субъекта, как называла она Тимченко, овладела ею. «Обиделся, видите ли, решил гордо расстаться с учреждением, где его не поняли, вздумал проявить олимпийское спокойствие перед жизненными неудачами, — ах ты, сморкач длинноволосый. Лучше бы где-нибудь в другом месте показывал свой характер — перед дружками, с которыми пил, или где еще».
Антонина поймала себя на мысли, что думает сейчас о Сергее Тимченко почти так же, как иной раз о своем Владике, когда тот провинится. «Ну вот, — усмехнулась она, — снова ты вопреки указаниям товарища Кунько почти по-родственному смотришь на свои служебные обязанности. Нехорошо это, товарищ Будник, не следовать советам непосредственного начальства…»
Сегодняшняя встреча с Кунько как бы раздвоила в ее представлении его привычный образ: оставаясь для нее все тем же строгим руководителем, он в то же время стал и человеком, который открылся перед ней в своей слабости, несдержанности, она не хочет сказать — грешности, хотя что-то подобное тут все-таки есть, и уже не могла думать о нем иначе как с примесью насмешливости, с ощущением своего превосходства и моральной силы.
Антонина села за свой стол, стала разбирать бумаги, связанные с задачей. За ночь она все же изрядно устала: шумело в голове, некоторые документы приходилось перечитывать по два раза, прежде чем вникнуть в их смысл, однако она заставляла себя думать только о работе, потому что знала, как помогает это избавиться от неприятных ощущений. Только ощущения эти — вот беда — никак не хотели отступать, клокотали в душе, внезапно охватывая ее до самой глубины, и после этого отделаться от них было не так уж легко.
То ли это шло от усталости, то ли усталость только помогала всему этому проясниться, однако над всеми ее ощущениями брало верх одно — ощущение бессилия, невозможности изменить что-либо как в личной жизни, так и в жизни коллектива, где она сейчас работала и где в силу служебных обязанностей так или иначе должна была влиять на ход вещей. Иной раз возникало ощущение, будто она идет против сильного ветра, и ветер, этот не только не дает двигаться вперед, но и относит все дальше от места, куда ей нужно.
Вот, например, задача: ее они, можно сказать, довели до конца, провернули огромную работу — осталось только несколько выходов на машину. Но по мере приближения к концу этой нудной, муторной работы в группе нарастала какая-то неудовлетворенность, разъединение. Каждый считал своей обязанностью, чуть ли не правилом хорошего тона, при первом же удобном случае перечислять все их недочеты, трудности и беды, каждый почему-то считал возможным бранить их учреждение, их группу за неустроенность, за трудности и сложности, за неудобства и тем самым как бы очиститься самому, чтоб потом спокойно отойти в сторону и наблюдать за тем, как кто-то другой будет создавать лучшие условия, заслонять их от лишних забот, от неустроенности и еще чего угодно… Иначе они просто могут присесть за свой рабочий стол и той же ручкой, какою только что писали программы, написать заявление по собственному желанию…
