— Мы согласны все вместе уйти отсюда, однако Тимченко вы должны на работе восстановить, — сказала Антонина.
— Раз такое категоричное требование… — вновь широко развел руками Дмитрович. — Я никогда не шел против народа…
— Это можно считать обещанием? — требовательно проговорила Антонина.
— Безусловно. Сказано — сделано, — энергично и весело сжал свой увесистый кулак Дмитрович. На манжете его рубашки тихонько звякнули металлические запонки с белой металлической цепочкой. — Но за это вы должны выделить в субботу двадцать человек в помощь подшефному колхозу. Ну как, договорились?
«Вот опять получается какая-то неразбериха, чертовщина какая-то, — подумала Антонина, — все оборачивается совсем не так, как хотелось бы, как планируешь, намечаешь… Откуда взялся этот подшефный колхоз и почему мы должны ехать туда ради того, чтобы Тимченко восстановили на работе?»
— Если нужно, то поедем, — растерянно сказала она и села, понимая только одно: группе ее пришел конец, однако Тимченко все ж на работу вернется.
— Извините, я хотел бы сказать несколько слов, — услышали все слова Куца, поднявшегося со стула и стоявшего, опершись на палку. Голос его даже перехватывало от волнения, и все вдруг притихли: что хочет сказать великий молчальник?
— Вы… вы сказали, Вадим Николаевич, что собираетесь ликвидировать группу программистов, однако позвольте: как насчет нашей с вами договоренности?
— Не понимаю: какой договоренности? — спросил Дмитрович.
— Ну, насчет квартиры…
— С кем именно вы договаривались? С главным инженером? Вот он вернется, с ним и говорите.
— Но вы же сказали, что группы программистов больше не будет, — каким-то надрывным тоном произнес Куц. — Как же тогда?
— Ну, уж этого я не знаю, — вставая, сказал Дмитрович, давая вместе с тем понять, что разговор окончен.
Когда Куц, тяжело прихрамывая, выходил из кабинета, на него страшно было смотреть.
Обычно, когда Сергей вылетал с очередной работы, он по два-три дня старался не показываться дома. За это время мать успевала обо всем разузнать, позлиться хорошенько, а затем и проникнуться жалостью к своему несчастному сыну, так что возвращался Сергей домой уже не виноватым, а наоборот, с неким ореолом мученика, несправедливо обиженного жестокими, бездушными чиновниками. Заезженному, издерганному сыну позволялось месяц отдохнуть, укрепить силы, пока мать не подыщет новое, более или менее приличное местечко.
Мастерски разыгрывая роль жертвы чьей-то придирчивости и чрезмерной требовательности, Сергей порой и сам начинал верить в им же придуманные стычки, в которых правда неизменно была на его стороне. Поэтому он довольно быстро успокаивался и переносил очередную служебную неудачу легче, чем обычный кашель…
И на этот раз, узнав об увольнении, он сперва подумал, как легко будет убедить мать в своей невиновности. Тут даже и придумывать ничего не надо. Рассказать все, как было, и разве что задать вопрос, законно ли выгонять человека с работы за то, что перешел улицу в неположенном месте?
Мать поймет, сразу же станет на его сторону, но что из этого? Все равно он уже не имеет права выйти в ночную, не сможет вдохнуть суховатого, прогретого машинами и лампами, очищенного кондиционерами воздуха того ярко освещенного ночного зала, где он забывал все на свете, кроме черных рядов цифр на табуляграммах, кроме исходных реквизитов, которые вручала ему Антонина…
Может, стоило бы подождать ее… Потому что придет в контору возбужденная, вызванная его же звонком, невыспавшаяся, а его и след простыл. Что только она подумает, что скажет?
Но как обидно, как горько стало на душе, когда он узнал о поспешном, торопливо подготовленном приказе об увольнении! Как будто с нетерпением ждали, чтоб выпал подобный случай, будто только того и хотели, чтоб он, Сергей Тимченко, еще раз сорвался, и тогда уж ударить, покарать за бестолковость…
Бестолковость, да, иначе не скажешь… Ну зачем было переться через проспект как раз в месте, огороженном металлическим барьером? А случилось это как раз тогда, когда они распрощались, со Светланой и ее подругой и Гарик сказал, что на Орловской живет одна его знакомая, и стоит только прихватить с собой чего-нибудь, поймать такси — и вечер снова засияет для них всеми красками…
