Еще в комнате были тахта и шифоньер. Паркетный пол затоптан, давно не мыт. И вообще порядка тут было мало, будто хозяин обосновался в квартире временно, чтоб переждать, а затем съехать куда-то или, возможно, когда-нибудь все же навести порядок и среди этих книг, сваленных на столе, и более всего на стенах, на которых было набито столько гвоздей, что даже трудно было понять, зачем они — разве лишь для того, чтоб создать еще большее впечатление неопрятности и захламленности. Именно такой, кстати, Сергея и представлял себе квартиру Шлыка — в том смысле, что в ней непременно должно быть не прибрано и неуютно. И не потому, что на работе Шлык тоже отличался неаккуратностью, наоборот, он никогда не уходил домой, не спрятав в стол бумаги. Видимо, впечатление это складывалось из-за его странного, неровного поведения, остававшегося загадкой для Сергея, несмотря на то что Шлык и пытался кое-что ему растолковывать… Вот, например, он говорил о самолюбии. Его, похоже, каждому хватает. Сергей тоже никому не позволяет насмехаться или издеваться над собой. Попробовал держать в черном теле Куц — он и угостил его программой-фуркой, и если б не помогло, мог бы угостить и чем-нибудь похлеще. С начальниками-бюрократами тоже не деликатничал, некоторые надолго оставались с открытым ртом от замечаний Сергея. Однако означало все это только одно: то, что он защищался. Защищался от спесивости и чванства, от попыток записать его в разряд неисправимых придурков. Теперь он понимает: не так бы следовало защищаться, не грубостью, не насмешками или даже оскорблениями. Но ведь это была оборона.
А кто, скажите, нападал на Шлыка? Объявили ему выговор — вполне заслуженно. Сам же потом признался, что задачей не занимался, клепал программы налево. Затем все словно бы утряслось. Антонина держалась с ним тактично, советовалась, не боялась спросить, если не могла разобраться в чем-то сама, в группе к нему прислушивались как к способному, опытному программисту. Почему же было ему не работать, чего ему не хватало? Помнится, правда, не слишком хорошо отзывался о Метельском. Будто бы тот обещал назначить его руководителем группы. Так неужели же сам не понимает, что быть начальником — не с его характером? Просто смешно… И из-за этого набрасываться на всю группу, так зло отомстить товарищам? Нет, нет, Сергей ничего не понимает, нужно попробовать разобраться, в чем дело, разобраться, если только сумеет довести до конца игру, которую начал.
Шлык принес сковородку с яичницей, нарезанную на ломти колбасу, сыр, два стакана и бутылку минеральной воды с жемчужинками газа, бежавшими ровными струйками вверх.
— Я, брат, есть захотел, не обедал сегодня. Ну давай, — протянул он свой стакан к стакану Сергея. — За что ж мы выпьем? Давай за удачу. Потому что счастье — это и есть большая или меньшая степень удачи во всем…
— Ладно, можно и за удачу, — согласился Сергей. — Если даже и не тянет на счастье, то лишней никогда не бывает.
Пить ему не хотелось, он вообще не был большим любителем этого занятия; если же приходилось, то отдавал предпочтение легкому вину — например, шампанскому. Он попытался взять бутылку шампанского и теперь, но Шлык стал возражать: что мы, не мужчины с тобой, в конце концов? Ну, если так познаются мужчины, то почему бы и Сергею не приобщиться к этому клану? Гадость, отрава в стакане, но тяни, делай вид, будто выпил меду.
— Э, да ты не допиваешь, оставляешь на дне злость, — укорил Шлык, показав на стакан Сергея, в котором осталась добрая половина налитой водки.
— Не могу сразу помногу. Если б вино…
— Вот видишь, и по этому можно сказать, что ты еще салага, — с набитым ртом говорил Шлык. Яичницу, хлеб, колбасу — все это он ел, почти не пережевывая, большими кусками, поэтому челюсти его тяжело шевелились, как и мышцы щек, даже очки на носу, в которых поблескивал свет лампочки, подвешенной к потолку на белой изоляционной ленте.
