Дурашливое настроение снова овладело ею, и рядом со спокойной, сдержанной Кротовой Антонина самой себе показалась девчонкой-егозой. Да и почему бы ей на улице в обеденный перерыв не ощутить себя хоть не намного моложе, почему не порадоваться удачно придуманному слову? Только Надя никак не могла поддаться охватившему ее настроению — неужели так забили голову женихи, чтоб их леший побрал…
— Я, Антонина Ивановна, часто думаю с сожалением: почему я не похожа на вас? Ни внешностью, ни характером, — сказала враз посерьезневшая Надя. — Вы не поверите, а это — чистая правда.
После такого признания поубавилось веселья и в душе у Антонины. Вот уж не ждала, что кто-то может выбрать ее в пример себе, в кумиры. Что ж, это приятно, хотя и немного грустно. Какой ты еще наивный ребенок, Надя, хоть и собираешься замуж. Зачем тебе быть похожей на кого бы то ни было, пусть и на самую примерную женщину? Тем и привлекателен каждый из нас, что похож только на самого себя. Говорили же когда-то: не сотвори себе кумира. Это мешает видеть в самом себе как хорошее, так и плохое, поскольку тени кумиров заслоняют собой свет, свет объективности и самоанализа. Попробовать объяснить все это девушке? Не поймет, потому что не пришло еще, видимо, время для такого анализа, для уяснения себя самой, а не своей похожести на того, кто завладел ее мыслями…
— Что ж тебе, Надя, так нравится во мне?
— А то, что вы умеете влиять на других людей. Своей уверенностью и сдержанностью, рассудительностью распоряжений, ну и, конечно, чисто по-женски, как бы это яснее выразиться…
— Спасибо, Надя. Тут ты, конечно, преувеличиваешь, но дело не в этом. Просто спасибо тебе.
Они пересекли площадь, на которой располагалась конечная остановка автобусов, потом перешли по белым полосам на асфальте широкую улицу и оказались в кафетерии при гастрономе. Тут стрекотали кассовые аппараты, выбивая чеки, высоко под потолком гудела, как оса, испорченная лампа дневного света, пахло кофе, струившимся легким паром над стаканами, стаканы же эти держали в руках такие же, как Антонина и Кротова, люди, что забежали сюда перекусить на ходу, чтоб остаток обеденного перерыва использовать для каких-то личных дел. Угол, где стояли столы — круглые мраморные плиты на высоких ножках, был ярко освещен солнцем: низкое и по-осеннему большое, оно ломилось в огромные стены-окна. Антонина и Кротова, поев сосисок и выпив кофе, согрелись в этом теплом, озаренном солнцем углу и, разомлевшие, не торопились выходить на улицу.
— Поспать бы сейчас с часок, — сладко прищурилась Надя. — Не пойти на работу, а прилечь где-нибудь и вздремнуть…
— Подожди. Вот расквитаемся с задачей — тогда немного отдохнем.
— Отдохнем… Опять что-нибудь подкинут.
— Подкинут… Больше того: могут и свинью подложить.
— Так ведь уже… Подождите, — в мгновение ока прогнала сонливость Надя. — Ханцевич уже давно говорила, будто у Дмитровича есть докладная, написанная из нашей группы. Не слышали?
— Нет, про докладную не слышала. Да и какое это имеет значение?
— Сейчас для нас все имеет значение, — рассудительно заметила Надя, и Антонина согласилась с ней в душе, хотя и ничего не сказала, стала только застегивать пуговицы на пальто, собираясь уходить из кафетерия.
Она еще заглянули в несколько магазинов, потом вернулись в управление, и Антонина увидела по пути скамью, на которой обычно ждал ее после работы Алексей. Заныло, защемило в груди сердце. Она остановилась и сказала Наде с тоской и пронзительной решительностью:
— Послушай, Надя. Замуж выходи только по любви. И вообще, строй на любви всю свою жизнь…
Вера Ханцевич не зря считалась самым осведомленным в группе человеком. Именно она, выведав у машинистки отдела кадров про докладную, узнала и о том, кто написал ее. Нужно сказать, что никто особенно не удивился, — как был Шлык поганцем, так им и остался. Межар даже плюнул со злости, когда вспомнил, что бегал с ним пить пиво, не раз играл в шахматы…
Пожалуй, один Сергей Тимченко удивился и разволновался больше других, несмотря на то что как раз ему Шлык и говорил про докладную. Однако он тогда не поверил ему: не может такого быть, чтоб столько грязи накопилось в душе у человека. Ведь те же учебники по педагогике в один голос твердят, что вырваться из любой пропасти морального опустошения может каждый, нужно только ему помочь. Того же мнения и Светлана, сумевшая, несмотря на все возражения Сергея, привить эту уверенность и ему. «Ну вспомни, вспомни, — доказывала она, — разве ты сам всегда был примерным?» Против этого возражать было нечего…
