— Ты выйдешь сам или помочь? — Слова Сергея никак его не задели, не произвели никакого впечатления, он даже и не слышал их, охваченный слепой безрассудной злостью, что тяжело давила ему на виски, на плечи — так, что руки сейчас весили по пуду, и стоило только поднять их, опустить на голову гостя, как та сразу сплющится, словно от удара кузнечного молота.
— Путь переговоров, значит, не получился. — Сергей подошел к вешалке, надвинул на лоб коричневую, из крашеного кролика шапку, натянул на плечи легкую, на синтетическом меху куртку. Теперь, когда отступление из этой берлоги было не таким уж сложным, он снова осмелел и решил на прощание еще кое-что сказать хозяину.
— Хорошо, я сейчас уйду, и вряд ли мы когда-нибудь еще с тобой увидимся, чему я, конечно, очень рад. Но когда ты успокоишься, попробуй все же хоть на минутку стать не поганцем, а нормальным человеком. И тогда ты не пойдешь — полетишь к Дмитровичу за своей гадюкой-докладной, приползешь к нам в группу на коленях и будешь…
Тут Сергей вынужден был остановить поток слов и со всей ловкостью, на какую только был способен, выскочить за дверь, да еще как можно плотнее прикрыть ее за собой, потому что. Шлык стремглав бросился к столу, ревя от злости, схватил бутылку с минеральной водой и швырнул ее в Сергея, или, точнее, в то место, где только что стоял Сергей. Бутылка стукнулась о притолоку, со звоном разлетелась на осколки, Сергей же в это время с грохотом, как когда-то в детстве, мчался вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. И только оказавшись во дворе, он громко, во весь голос расхохотался, так что от него стремглав бросился в сторону перепуганный кот, а пожилая супружеская пара, мирно прогуливавшаяся перед сном, в недоумении остановилась.
— Ой, спасите, — стонал от смеха Сергей. — Позорное изгнание посла, нападение на голубя мира, ой, не могу.
Однако смех резко пошел на спад, едва он представил, что случилось бы, если бы Шлык не промазал, а попал туда, куда намеревался, — в его, Сергееву, голову.
Шлык в это время дрожащими руками налил себе полстакана водки, выпил и, ломая спички, закурил. По мере того как к нему возвращалась способность рассуждать, в сердце стало проникать и укрепляться ощущение отчаяния. Боже, боже, что это с ним происходит — что ни год, то все тяжелей, все паскудней на душе. А теперь и вот до чего дожил — до вспышки бешенства, до умопомрачения, когда отказывается служить разум, затуманенный невыносимой злобой, болезненной обидой на весь мир, который не желает поворачиваться к Шлыку светлой стороной, с пониманием и сочувствием. Приходит длинноволосый балбес, хиппи — и начинает поучать, издеваться. Жаль, что не попал в него бутылкой… Ну, а угодил бы, что доказал бы и себе, и этому «перевоспитанному» рыцарю Антонины? Чем, скажите, сумела она приворожить его, переманить на свою сторону?.. Почему даже он, Сергей Тимченко, никем не уважаемый, ненадежный лоботряс, прибивается к группе, не обращает внимания ни на какие нападки, на несправедливость, с какой обошелся с ним Дмитрович, и не хочет отстать от них, даже твердо зная, что группа распадется через неделю-другую? Чего же он, Шлык, не сумел уяснить из того, что так просто дается другим? Он же не дурак, прекрасно знает свое дело, понимает людей и может наперед угадать их желания и мысли — вон как угодил Дмитровичу и, наоборот, как насолил Антонине и всей группе, однако что-то слишком уж важное всегда все же ускользало от него, проходило мимо глаз, на это важное он не обращал внимания, считал второстепенным, мелким, несущественным. Но что, что это?
Конечно, он мог бы по капле, с трудом, с мучительным осознанием своей обделенности постигнуть некую неясную для него истину, но если это та истина, о которой он догадывается, то почему она кажется ему такой простой, такой шаткой я непрочной, что не заслуживает никакого доверия? Разве в этот стремительный, скоростной, электронно-атомный век можно принимать всерьез такие вещи, как простодушие, бесхитростность, примитивненькое удовлетворение от уважения сослуживцев, тех самых, что готовы сесть тебе на шею, погонять до изнеможения только ради того, чтоб самим выгадать по службе, получше устроиться в жизни? Нет, спасибо, уважаемые граждане, ищите себе дураков вроде этого долговязого хиппи, который, видите ли, приперся пристыдить его, Шлыка, поучить, как ему, Шлыку, ползать наподобие рака…
Он снял туфли, выключил свет и лег на тахту, закинув за голову руки. От уличных фонарей светилось окно, внизу завывали, набирая скорость, троллейбусы, и Шлык понял, что сегодня ночью ему будет совсем нелегко уснуть от тягучих, грустных и безнадежных мыслей.
