Пообедав, стали собираться дальше, приходя в ужас при мысли, что предстоит ехать по ветру целых шесть ри, а к вечеру обещало быть еще холоднее. К счастью, наши страхи в большей своей части оказались напрасными: переправившись через довольно широкую реку на паром мы поехали дальше уже под горой, возвышенность мыса скрыла нас от ветра, и было уже не так холодно, по крайней мере, до костей ветер не прохватывал. Проезжаем несколько поселков, везде стоят “мня” (буддийских храмов что-то не видать). По берегу рыбные промыслы, теперь бездействующие. Стоят большие рыболовные суда, вытащенные на берег и забранные соломой и тростником: издали их не скоро отличишь от хижины. Недалеко от берега печально прижался какой-то небольшой пароход; подойти к Вакканай нельзя, а в открытое море идти у него сил не хватает. Но вот и маяк, а с ним вместе и самая северная оконечность Японии. По ту сторону пролива ясно виднелись горы Сахалина, до него всего тридцать верст. По рассказам, почти ежегодно оттуда сюда перебираются на лодках арестанты. Однажды приплыла партия человек в тридцать. Их, конечно, тут же на берегу арестуют и направляют в Хакодате или в Екохаму к русскому консулу. Тот их держит до удобного случая в японской тюрьме, а потом отправляет через Владивосток опять на Сахалин.
За маяком под горой протянулась в один порядок деревушка Сири-усу. Православных здесь четверо: дом Мацумо-то (муж, жена и сын) и еще школьный учитель Лука. Все они приняли крещение далеко в отарой Японии и переселились сюда по службе, Мацумото уже несколько лет, а Лука не так давно. Живут они здесь совершенно одни, даже священник до сих пор не посещал их из-за здешних ветров и холодов.
Мы долго тянулись через деревушку к правлению, в котором служил Мацумото. Там же оказался и Лука, который потом и проводил нас назад почти к самому въезду в деревню, где стоял новенький домик, место собрания здешнего общества трезвости. Домик этот стоял пустой (так как собирались раз в месяц, а в деревне не было ни одного члена), в нем наши христиане и приготовили нам ночлег. Внутри домик представлял просторную продолговатую комнату, уст-
данную новыми татами, но, конечно, без всякой мебели, если не считать небольшого шкафа (он же кафедра для оратора), да двух некрашенных ящиков для угля. Принесли тотчас же две “хибаци”, разожгли уголь, и нам стало тепло и уютно, хотя ветер и проникал сквозь тонкие стены и плохие рамы по-европейски сделанных окон.
Хозяйка соседнего постоялого двора взяла на себя все хлопоты по нашему продовольствию и ночлегу. Не успели мы хорошенько отойти от холода, как она уже принесла обед, истощив на нем все свое кулинарное искусство. Даже соленого китового жиру приготовила с каким-то кислым соусом. Нельзя было, разумеется, не почтить такого старания и не поесть, хотя, признаться, китовый жир не так хорош для пищи, как для смазки сапог или отопления. Лука сидел все время с нами, угощая нас и разговаривая. Человек он лет тридцати с небольшим, несомненно искренне верующий, только мягкий, как воск, и потому иногда увлекающийся примером других. С ним что-то случилось, и теперь он был под эпитимией священника (здесь на этот счет строго). Разговорившись с “симпу", наш Лука размяк (были основания подозревать, что они в правлении сидели не только за чаем) и даже заплакал, прося позволения исповедаться и причаститься. Но “симпу” отложил это до следующего раза. После ужина пришла семья Мацумото, и мы решили все вместе помолиться. Тотчас же Мацумото принес из дому свою икону в киоте, шкаф заменил алтарь; па него положили евангелие, крест и пр. Отец Николай, облачившись в фелонь, стал служить вечерню, а я заменял собою хор (так как из христиан никто петь не умел). Богомольцы наши молились усердно и радостно: им так давно не приходилось ни слышать, ни видеть своего богослужения. Кроме нас никого не было, да и снаружи никто не мог слушать: извне только ветер завывал, по временам колебля наш временный приют.
19 сентября.. До полудня пробыли в Сири-усу. Лука провел нас по всей деревне, кажется больше для того, чтобы показать нас всем своим знакомым. Были у него в школе. В его маленькой комнатке висит иконка, но она задернута занавеской: начальство запретило всякую видимость христи-
