Ровно в семь наш «хлебный фургон» срывается с места — снова долгая дорога в горах. Сегодняшний водитель — из категории шоферов-истребителей, любителей крутых виражей и острых ощущений, но, опустошенный вчерашними перегрузками, я отрешенно взираю, как он влетает в крутые повороты на скорости 70 км/час и устраивает лихие гонки с двумя порожними грузовиками. Почему-то нам везет, и мы успешно добираемся до Куньмина.
Любопытно наблюдать, как в местах, где нет асфальтовых заводов, ремонтируют дорогу: в дело идут смола и мелкий щебень, которые под колесами автомобилей трамбуются и превращаются в гладкое, накатанное шоссе.
Куньмин кажется мне незнакомо пестрым. Не сразу понимаю, что произошло. Наконец осеняет: за пять дней моего отсутствия резко потеплело, и часть женского населения (та, что моложе тридцати) сменила тусклую униформу на яркие» цветастые кофты и платья. Разрешается и одно время мучивший меня вопрос: для кого в магазинах, лавчонках, на промтоварных рынках вывешено так много разноцветных платьев? Оказывается все дело в погоде, и уныло-официальный стиль одежды начинает сдавать свои позиции, к Билеты Ли Мао не достал ни себе, ни мне. Очередной Бюрприз, которых Юньнань подарила немало. Но проблема разрешается на удивление просто: еще не успеваю поужинать, как меня усаживают в машину и везут на вокзал. Через десять минут, за которые надо было запастись кое-каким продовольствием на дорогу в раскинутых на привокзальной площади лотках, мне вручили плацкартный билет до Эмэя. Здесь мы прощаемся с Ли Мао. Прощаемся до Шанхая.
Еще полчаса — и проплывают за пыльным окном тающие В вечерних сумерках кварталы Города вечной весны. Быстро темнеет, и я пользуюсь наконец-то появившейся возможностью отоспаться, чтобы проснуться уже за пределами Юньнани.
В царстве Шу есть немало гор,
Что бессмертным обителью служат,
Но с загадочными Эмэй
Ни одна из них не сравнится.
Сычуань в переводе с китайского означает «Четыре реки». Рек в провинции, конечно, намного больше, бурных, стремительных, своенравных, сбегающих с высоких хребтов, несущих свои воды на юг и в конце концов сливающихся в четыре крупных водных потока: Ялунцзян, Миньцзян, Тоцзян и Цзялинцзян, которые, в свою очередь, впадают в реку Золотого песка — Цзиньшацзян. А за Чунцином, где в доселе еще относительно чистый Цзиньшацзян вторгаются мутные, грязно-желтые воды Цзялинцзяна, река становится полностью судоходной и приобретает новое название, под которым она известна всему миру: Янцзы, Длинная, или Великая, река.
Но до Янцзы, которая тоже, правда пока еще под вопросом, значится в плане моего путешествия, еще ехать и ехать, а первое, что я вижу, проснувшись, — горы. Горы, которые царствуют в Сычуани так же, как и повсюду на Юго-Западе. В 1–1,5 км от железной дороги к узкой золотисто-кофейного цвета долине плавными, глубокими, особо контрастно очерченными в косых лучах утреннего солнца складками ниспадают склоны голых, безжизненных гор.
Сычуань… Территория, присоединенная к Китаю ранее других провинций Юго-Запада, еще в конце I тысячелетия до н. э. В исторических трактатах и особенно в поэтической традиции за ней прочно закрепилось название «Шу». Так звалось одно из трех царств, возникших после гибели и распада династии Хань во II в. н. э. Располагалось оно на территории современной Сычуани и соседних с ней провинций, тогда дикого, полуварварского края, славившегося почти нетронутой природой и первозданной красотой гор и рек.
Много веков прошло с тех пор. Сычуань превратилась в самую густонаселенную и одну из самых экономически развитых провинций Китая, дающую ныне более 5 % валовой продукции промышленности и свыше 10 % общекитайского сбора зерновых. Но и сегодня здесь немало мест с природой дикой и для человека неласковой: 2/3 из 100-миллионного населения провинции сосредоточено в ее центральной части, в Сычуаньской котловине, а в гористых западных и южных районах плотность населения составляет менее одного человека на квадратный километр.
Скоро и так неширокая прежде долина суживается и превращается в тесное ущелье. Поезд, словно запутывая следы, сворачивает на восток, берет южнее, южнее, и вдруг — элегантный зигзаг, и он снова мчится на север, скрывается в гулких тоннелях, салютуя тоскующим у врат подземных чертогов молоденьким солдатам железнодорожной охраны, змеится по узкому каменистому ложу глубоких каньонов, где торжественно и грозно нависают над головой гладкие, словно отполированные искусной рукой скалы. Там, где горы не столь круты и каменисты, виднеются судорожно цепляющиеся за склоны жалкие клочки полей; в редколесье на скудных кочковатых травах пасутся худые козы.
